волны безжалостно бились о борта корабля — и вокруг раскатывался гром; нос нумансии фламинго взмывал высоко вверх, и посуда, та, что стояла не на своих местах, опасно ехала навстречу полу, грозясь разлететься на мелкие кусочки. это совсем не останавливало от того, что по приказу капитана поломанное будет в ближайшем порту заменено на новое, такое же ненадежное и хрупкое, как и было до этого. капитан питал страстную любовь к тому, что так легко ломалось.

и к стихии, что ломала все на своем пути.

в такие вечера он уходил с обеда раньше, оставляя своих офицеров развлекаться без него. дофламинго зажигал пару свечей, чтобы создать в каюте приятный полумрак, и садился читать. десяток страниц, другой — ему было полезно отвлекаться от насущного и поргужаться во что-то другое; к тому же, иногда полезно отдыхать от окружающих людей и давать им же отдохнуть от себя. наутро дофламинго бы вернулся с новыми силами, и команда никогда не заметит той усталости, в которую он погружается наедине с собой и книгой. рядом в качестве компаньона стояла бутылка вина; казалось, что уже давно алкоголь в малых количествах не действовал на него, так что, пожалуй, это оставалось все еще доброй привычкой. все у дофламинго всегда было самое лучшее — он отказывался от полутонов, для него не существовало серого.

засыпалось ему в такую погоду тоже лучше всего. каждый раз, когда ветер поднимался сильнее обычного, и внимательный и опытный штурман сообщал, что приближается буря, дофламинго вздыхал с облегчением: он урвет у своей злобной природы пару-тройку часов сна. никому не было позволено видеть его слабостей. никому.

но никто не сказал, что его категорические запреты работают на всех одинаково.

ему снова снились кошмары. в этих снах обезумевшие придурки ломали маленькому мальчику очки и этими осколками вырезали ему глаза; мальчик захлебывался криками, не в силах маленькими ручками растолкать своих мучителей. хаки никак не работало, мальчик никак не мог умереть, но его боль не прекращалась. он был слеп — и видел все, как ему простреливают его руки и ноги, как подвешивают на жердях, и рядом нет никого, чтобы его спасти, никого, чтобы ему помочь. все вокруг в его собственной крови, и ее так много, что алые капли оседают на локтях всех мужчин, что мучают его. дофламинго плачет — и слезы у него тоже красные.

а потом сон обрывается. наверное, упавшая книга прервала это безумие. он вытирает пот и первым делом смотрит на свечку: нет, прогорело не так много. значит, не прошло и пары часов. затем его взгляд замирает на непрошенном госте. этот праздник предполагал только одного участника; другой, как всегда, ворвался с грохотом, пусть коразона слышно не было вообще, а шумело только сердце дофламинго.

бутылка рядом оказалась пуста, так что пришлось встать за новой; несколько тяжелых глотков привели в чувства. он вытер запястьем уголки губ и с отвращением отвернулся: тупой сон. дофламинго прикрыл глаза и с силой надавил на веки, пока в темноте не стали расцветать белые круги.
правила капитана касались каждого члена его команды. только коразону удавалось нарушать их, при этом не вызывая никакого гнева. никому не хватало тупости заявить о несправедливости — такого дофламинго отправил бы купаться в море сразу же, даже не дослушав нахального заявления.

— ты и не разбудил, — дофламинго почти огрызнулся, и ему совсем не было за это стыдно. росинант должен был осознавать, куда и в какое время он заходит. сам виноват. — что тебе нужно?

пока буря за окном не прекратилась, пока стекла не переставали дребезжать от ударов волн, он бы хотел еще немного отдохнуть. прошло не так много времени, его никто не хватился, а сон… он зальет его вином и прочтет несколько глав об устройстве корабельных судов разных размеров и предназначений, чтобы прогнать всю тоску из своей головы.

очки, разумеется, дофламинго надевать не стал. так пялился на младшего брата.

тот его бесил иногда. до выворачивания наизнанку, до желания размозжить голову о стол. такой кроткий и тихий, коразон, кажется, нравился всем, без исключения. и постоянно молчит. в сравнении с громкоголосым дофламинго — это раздражало до мурашек.

— быстрее. что нужно?

он опустил взгляд на пальцы брата и сощурился. что он искал? или отскочил к столу, когда дофламинго проснулся?

буря снаружи, кажется, только усиливалась. размах волн достигал мачты, обливая дощатую палубу соленой пеной. нумансию качало из стороны в сторону — пустые бутылки катались по пулу с глухим звуком, но дофламинго не обращал на это никакого внимания. и ветер, и надвигающаяся темнота совершенно не сравнимы с тем, что творилось у него внутри сейчас. плохой сон никогда не располагал к хорошему и плодотворному дню, а сейчас время, кажется, неумолимо катилось к вечеру, пусть небо и солнечный свет за тучами заметить было практически невозможно. погода оставляла желать лучшего: экипаж попрятался в каюту, разлегся по своим гамакам, играя в карты и шутя, догоняя ужин ромом. при этом никто из экипажа не упускал шторм из вида, и, так или иначе, за кораблем следили.

дофламинго не спускал с росинанта внимательного и злого взгляда. мало того, что тот за каким-то хером пришел к нему в каюту без приглашения, необходимости или разрешения, так еще и стоял, как вкопанный, не написав ничего в ответ ни на один из заданных вопросов, ни двинувшись, ни, кажется, вздохнув. такое было хуже любой реакции, которую только можно представить; дофламинго почувствовал, как по взмокшей после кошмара коже ползут злые мурашки.

— какого хуя. — он делает шаг вперед, ближе, бьет по ладоням, до этого уверенно сминавшим лист бумаги, взятый — без спроса, блядь, опять без разрешения — со стола, где лежало множество вещей, в которые ничей нос залезть был не должен. этот придурок искал такой простой и быстрой смерти? ему столь большой чести не предоставят. — ты совсем ебнулся уже? шляешься здесь без моего разрешения.

придурок. самоубийца. дофламинго говорил, думал, дышал, смотрел на коразона — и только больше злил себя этим, только сильнее разгонял оставшееся после сна раздражение по крови, чтобы насытиться им, как кислородом, чтобы прочувствовать в кончиках пальцев желание протянуть руку и свернуть непослушному матросу шею. но это был росинант. его младший брат. и потому с ним все было по-другому, все было иначе. лучше — и хуже одновременно.

— что ты хотел? ты пришел ко мне или к моему столу? — дофламинго смял листок, на котором до этого писал росинант, и пихнул ему в пальцы обратно, стискивая зубы. долбоеб. — если ты не напишешь сейчас, то я вырву тебе пальцы один за одним, раз они тебе не нужны.
он чувствовал, как гнев удавкой душит его горло, мешает глотать и дышать, мешает мыслить, застилая глаза. ему бы сейчас выйти на палубу, на самый верх, подставить лицо и голову этому самому шторму: охладит, приведет в сознание и порядок, поможет избавиться от липкого кошмара, вцепившегося когтями в его спину и плечи. казалось, что глаза до сих пор болели, словно их действительно пытались вырезать; казалось, что горло осипло в попытках докричаться до кого-нибудь. где же вы, блядь, все были, где же ты был, сраный сукин сын, донкихот росинант. дофламинго берет бутылку вина и опустошает ее в несколько глотков.

росинант ничего не пишет. у дофламинго срывает все тормоза.

— ты сюда постоять пришел просто так?! попялиться на меня? — он вынимает несчастный смятый листочек и рвет его, пытаясь сбросить хоть немного своего гнева. не помогает, становится только хуже. дофламинго захлестывает, и это почти больно — и так довольно часто бывает после подобных снов. кошмары не несут ему успокоения; он хочет утопить их в крови, но сны всегда оказываются хуже. дофламинго не может спать спокойно, дофламинго просто ничего не может с собой поделать. здесь — его сокровенная территория, и то, что происходило в каюте капитана, навсегда там и останется. — постоял. доволен?

дофламинго напирает еще больше, двигается так, чтобы притиснуть росинанта к столу; тот даже присаживается на него, но никакой реакции в ответ не получает. дофламинго занят другим.

одной рукой он давит на щеки коразона, раскрывая его рот, пресекая любое сопротивление, потому что давит — больно, потому что не просит и не приказывает, а сразу делает. его все еще штормит и злит, кидает из стороны в сторону, и ему точно нужно сделать больно кому-то еще, чтобы самому стало легче. лучше виновника своего гнева никто не подойдет.

второй рукой дофламинго цепляет язык и тянет его, сжимает крепко и заставляет раскрыть рот шире.

— какого хуя ты постоянно молчишь? ты должен говорить со мной, ты обязан это делать, я тебе приказываю. — дофламинго хмурится, сжимая язык сильнее. хочется захватить его нитями и оставить вот так, в таком положении; руки — его смертельное оружие, кара для каждого, кто пытался ему противостоять. дофламинго может вырвать язык, даже не морщась, но, придерживая его большим пальцем снизу, все еще не давая закрыть рот, скользит двумя глубже, нажимая на самый корень, растирая его, чтобы потом снова схватить больно, не щадя, пачкаясь в слюне росинанта.

— я могу оставить тебя без него, раз он тебе не нужен. это научит тебя отвечать, когда твой капитан тебя спрашивает.
внутри сжалось что-то до боли знакомое. дофламинго сощурился и вклинил колено между ног росинанта, окончательно поймав его. это все еще до невозможности гневило. шторм разгорался с новой силой.

дофламинго понятия не имел, как остановить свое разгоняющееся безумие. наверное, для этого росинант должен был как минимум выйти из его каюты в другую часть корабля, перестать рядом маячить со своей виноватой рожей. раскаивался — так нехер было лезть к нему, светить собой перед недовольным капитаном. не нужно было ему приходить именно сейчас. не нужно было. безумие и злость разгонялись сильнее с каждым ударом сердца, которое билось в груди словно заведенный механизм. дофламинго смотрел внимательно, запоминая каждую морщинку на чужом лице, возникшую от стиснувших щеки пальцев, запоминая непонимание и испуг в глазах — о, этим можно было упиваться, потому что страх ценился почти так же сильно, как и преданность. может, если в первом дофламинго касательно росинанта — почти что — не сомневался, то второе встречалось редко.

оставалось признаться себе в том, что дофламинго не собирался останавливаться. даже если его коразон попытался бы уйти, извиниться, упасть в поклон, его бы неминуемо остановили, его бы схватили за плечи и вернули на нынешнее место, потому что только дофламинго решал, когда и кого отпускать. росинант еще не ответил за свою оплошность.

— интересно, — дофламинго навис как будто настоящая глыба, гора, закрывая единственные слабые отблески от свечей собой. неминуемый, неотступный, как рок. — если я дерну нитями за твои гланды, ты сможешь говорить? — он улыбнулся, не скрывая накатывающего безумного веселья, и снова нажал пальцами на щеки, раскрывая рот обратно, проталкивая свои пальцы глубже. у росинанта теплый, влажный и мягкий язык; он не сопротивлялся даже тогда, когда дофламинго надавил на самый корень, стукаясь костяшками о зубы, хищно и жадно скалясь. так хорошо, так намного лучше, когда росинант всем своим видом выказывал послушание.

— или, если они тебе нахуй не нужны, может, мне прямо сейчас их вырвать? интересно, сколько крови будет литься, сможешь ли ты выдержать это? сможешь не запачкать мне рубашку и бумаги? — жалкие огоньки отражались в глазах дофламинго, и там начинался настоящий пожар. по его спине буквально пробежали мурашки, когда росинант — послушный, потому что напуганный, или напуганный, потому что слишком послушный — начал медленно облизывать его пальцы, может, стараясь сменить гнев своего капитана на малость. дофламинго щурился, наблюдая, как раскрашенные и влажные от слюны губы сомкнулись, как дернулся кадык. что за произведение искусства оказалось в его руках, что за красота предстала перед его взором; сложно было оставаться равнодушным к такому. дофламинго и не был таким.

сделав еще один шаг вперед, прижимаясь бедрами к столу меж разведенных ног росинанта, он вынул пальцы изо рта, мокрыми от слюны подушечками растирая краску на губах. смотрелось до ужаса красиво и так развратно, что сердце в груди, кажется, забилось еще тяжелее, пуская в кровь помимо злости настоящий дурман. росинант выглядел беззащитным и растерянным; дофламинго до ужаса захотелось над ним смилостивиться, но такой человек, как он, не останавливался на достигнутом и всегда, каждую секунду хотел большего, хотел двигаться дальше. пальцы снова скользнули в рот коразона, дофламинго одним кивком приказал ему продолжать свое бесхитростное занятие — и тот продолжил. от такого послушания у него свело внизу живота, стало как-то слишком сладко.

— может быть, я смог бы своими нитями заставить тебя издавать какие-нибудь звуки. тогда бы ты отвечал на мои вопросы хотя бы ебаным мычанием. хоть на что-то ты бы сгодился. — дофламинго перестал держать росинанта за лицо, вместо этого взявшись за волосы на затылке, сминая их вместе с тканью шапки, потянув назад, заставляя откинуть голову, чтобы глотать слюни пришлось сложнее, чтобы они копились в уголках губ. тогда он сделал то, что хотелось — снова — сам начал двигать пальцами, не спеша, пока только растирая язык, но этим зрелищем откровенно и неприкрыто любуясь. коразон в его руках стал таким покладистым, таким несчастным, тихим и аккуратным, что это вызывало и необыкновенный трепет, и совершенно звериное желание. дыхание дофламинго стало еще чаще.

— может, тогда бы ты раз и навсегда отучился входить ко мне без моего разрешения. может, тогда бы ты перестал вести себя так, словно правил для тебя не существует. — дофламинго наклонился ниже, прижался носом к виску младшего брата, надеясь почувствовать запах страха, запах полного подчинения ему. пальцы во рту уже хватали язык, тянули его, нажимали на щеки изнутри. он вполне справедливо осваивал новые для себя территории по праву безоговорочного победителя. и ему до скрежета зубов нравилось, как коразон пытался отвечать, как старался успеть своим языком. желание почти что оформилось в голове дофламинго, его не нужно было лишний раз подталкивать или упрашивать. — и это все еще моя благосклонность к тебе. могло быть и хуже. ты должен быть благодарен за мою милость и снисходительность.

дофламинго изучал взглядом пытливо и долго, рассматривал влажные губы и язык, то и дело проскальзывающий между ними; он чуял реакцию росинанта на свои слова и действия, и ему это больше не приносило злости и гнева. все эти эмоции растаяли, расплавленно утекли куда-то в пах, заменяя ярость на нечто другое, трансформируя эту ситуацию с большей выгодой для себя. брат так аккуратно пристроился на краю стола, такой услужливый и осторожный, но дофламинго все равно знал, как и за какие ниточки нужно было потянуть, чтобы снова вызвать влажный растерянный взгляд. кажется, он мог бы смотреть в глаза своего коразона вечно. своего.

улыбка снова растянулась почти что на половину лица, острая и белоснежная, как скалящаяся пасть хищника, дофламинго придвинулся ближе, склоняясь к уху росинанта, не вынимая пальцев из его рта, продолжая наслаждаться.

— ты так и не дал мне знать, нахуя приперся в мою каюту без моего дозволения, поэтому я решил, что тебя стоит проучить за такое самовольство. — он шумно потянул носом, улавливая мельчайшие нотки изменения настроения, как зверь на охоте, собирающийся поиграть со своей жертвой совсем немного, а затем — сожрать. говорят, если дать добыче совсем немного испугаться, то ее мясо станет мягче и слаще. дофламинго собирался проверить это прямо сейчас.

— стоило бы тебя выпороть. может, в таком случае я дождусь хоть какой-то голосовой реакции, мне этого хватит, я буду очень доволен и даже похвалю тебя. — донкихот вытащил пальцы изо рта, размазывая слюну по щекам росинанта, растирая его многострадальную помаду еще и на подбородок, чтобы алым заполонить все поле своего зрения. так он выглядел еще более испуганным; дыхание дофламинго стало, кажется, оседать на стеклах его каюты, заставляя их запотевать. шторм не собирался утихать, а разворачивался с новой силой.
росинант — новое лекарство от преследовавших кошмаров.

— но у меня, кажется, появилась идея получше, — дофламинго щелкнул зубами у самого уха коразона, прихватывая его язык пальцами и снова вытаскивая изо рта, потянув пусть и не слишком сильно, но до легкой боли, заставляя еще больше открыть рот. в голове смешалось все: плохое настроение после сна, гнев от незваного гостя, отсутствие сна и самое необычное — возбуждение. наконец-то чувства и ощущения дофламинго обрисовались одним словом, тягучим и горячим, от которого сводило низ живота и пах. росинант выглядел так, что впервые за все время его захотелось трахнуть прямо на этом столе, возле которого он терся, разложить лицом вниз и удерживать с помощью нитей, всего и сразу, не давая пошевелиться, не давая дернуться или потрогать себя — трахать, пока самому не станет достаточно, пока член не перестанет вставать. во рту накопилась слюна, но дофламинго справедливо решил, что отложит эту идею и воспользуется другой.

— оставлять тебя подыхать от потери крови — это ведь совсем не в моем стиле, знаешь, я куда милосерднее, я предпочитаю сразу убивать, — он скользнул и без того мокрыми пальцами по языку коразона обратно в его рот, заталкивая как можно глубже, чтобы двигать самостоятельно. этот рот теперь точно не даст дофламинго покоя, пока тот не использует его так, как хочется самому, как теперь видится в правильном порядке вещей, но и до этого надо будет подождать. совсем немного. росинант и так принадлежал ему одному — не себе. — ты теперь будешь занят другим.

второй рукой дофламинго расстегнул свои штаны: быстро и почти без заминок. его член окреп почти до конца, горячий и чуть влажный, и теперь понятно, почему: это все вина росинанта и его блядского языка. ему с этой задачей и разбираться. донкихот схватил руку брата и уложил ее на свой член, толкнувшись нетерпеливо, потеревшись о кожу, прижимаясь ближе. в голову ударило возбуждение с новой порцией злости; коразона хотелось заломить, хотелось сделать ему еще больнее, но не здравый смысл, а желание удовольствия тормозили порыв.

— ты будешь искупать свою вину сейчас, — выдохнул дофламинго росинанту на ухо, продолжая трахать его рот пальцами. теперь он старался сделать это еще грубее, старался потянуть за язык, схватить его, нажать на щеки, любуясь. — и всегда, когда я тебе скажу это делать. но особенно — сейчас, иначе я разложу тебя на этом столе и выдерну из тебя все твои мысли, все твои намерения о том, что ты хотел здесь сделать, пока я сплю. и ты мне их расскажешь сам, больше не будешь таким тихим. — дофламинго прикусил шею над воротником коразоновой рубашки, показывая серьезность своих намерений. в его крови плескалось безумие, его взгляд застрял на губах росинанта, не в силах оторваться, а член окреп больше от ладони, настойчиво уложенной в штаны. сука. дофламинго сделает с росинантом все, что только захочет. и тот будет всегда хотеть продолжения.

— давай, будь умницей, роси.

дофламинго не понимал, да и не задумывался на тем, откуда у него появилась эта жадная и похотливая идея — сунуть руку младшего брата к себе в штаны. это могло кому-то показаться странным и ненормальным, но только не самому донкихоту. всю его жизнь сложно было признать нормальной, потому что нормальные люди не делали того, что делал он. никогда не делали.

миллион возможностей открывались перед ним в каждую гребаную секунду времени этого мира. может, все в дофламинго изменилось в тот момент, когда он нажал на пусковой крючок — и в спину отца полетела пуля, забравшая его жизнь? быть может, когда их пытали, выпуская стрелы? он мог покляться, что крики младшего брата еще очень долго стояли у него в ушах, мешая спать, мешая жить, доводя до полного сумасшествия — так может вот он, корень его проблемы? может, во всем стоило бы винить росинанта?

дофламинго тяжело вздохнул, прижимаясь ближе, почти что толкаясь по влажной ладони и между пальцами, растягивая своими чужой податливый рот, отданный ему без малейшего сопротивления. такая безоговорочная капитуляция ему нравилась и, честно говоря, страшно льстила; ему до ужаса не нравилось уговаривать и уламывать на что-то, но нравилось, когда все всё понимали без слов и лишних действий. он обожал поклонения — и не считал это главным своим недостатком. скорее, как прихоть, образовавшаяся вполне заслуженно. невозможно относиться к дофламинго равнодушно; даже те, кто его откровенно не любил, лишний раз старались не пересекаться с его сумасшествием.

— мне нравится, как ты это делаешь, роси. будь смелее, — дофламинго смеется, прижимаясь губами к уху младшего брата, кусая мочку больно и так же больно оттягивая ее в сторону. ему тяжело себя контролировать, но попыток даже не предпринимается; дофламинго лезет рукой под рубашку и трогает живот, проходится по коже выше, прямо к солнечному сплетению, бугря ткань. его коразон дышит часто и мелко; сердце его коразона бьется так же быстро, как самому бы дофламинго хотелось разогнать свое. он давит пальцами так, словно хочет проломить кости, пачкая — в очередной раз — руки в крови своей семьи. только для дофламинго больше нет разницы, кого убивать; послевкусие всегда одинаковое, а кошмары стабильно преследуют каждую ночь.

сквозь сомкнутые зубы вырывается стон. дофламинго не нравится быть громким, но он не собирается останавливаться сейчас; тянет росинанта за язык так сильно, чтобы у того в глазах заблестели слезы, и прижимается ближе, почти что вдавливая его в стол, снова проходясь носом по шее, впитывая в себя неповторимый аромат. настоящий парад запахов, где, конечно, заправлял страх.

— интересно, о чем ты думаешь, когда делаешь так себе? — дофламинго смеется и кусает кожу, дофламинго достает руку из-под рубашки росинанта и сжимает его бок, чтобы удобнее было двигаться самому. — может, теперь будешь и обо мне. хороший мальчик, роси, очень хороший. тебе осталось немного, чтобы искупить свою вину за незаконное вторжение в кабинет своего капитана. — он прикусывает плечо, вздрагивая от каждого прикосновения к головке совсем не так, как должен, наверное, принимать ласки такой страшный и опасный пират. дофламинго не задумывается над подобным сейчас; только голубые глаза, кажется, стали блестеть еще опаснее и злее. дофламинго растянул свой широкий рот в многообещающей улыбке и сделал шаг назад, даже не поправляя ни молнии, ни пояса своих штанов.

— но я не готов простить тебе это просто так. — дофламинго облизывает пальцы, испачканные в помаде и слюне росинанта, которыми он несколькими секундами ранее так настойчиво трахал его рот. улыбка становится еще острее, словно собранная из сплошных прямых и углов, не выражающая ничего, кроме чувства превосходства над всеми остальными. — тебе придется сделать еще очень много всего для того, чтобы я, так сказать, закрыл глаза на эту твою выходку и позволил жить дальше без последствий. ты ведь знаешь, как я не люблю, когда меня пытаются ослушаться.

в его позе почти ничего не изменилось, но изнутри было так жарко, а член стоял так крепко, что дофламинго просто не мог отказать себе в своих прихотях. росинант никогда не рассматривался им как потенциальный партнер, потому что они были братьями, но, кажется, его росинант давно умер, а коразон, стоявший перед ним, только что дрочил ему с блядски размазанной вокруг рта помадой и красными от постоянного трения губами и языком. его можно было хотеть. его нужно было хотеть. и в голове дофламинго все нарисовалось само собой.

— теперь ты встанешь на колени и возьмешь в рот, — его совершенно точно не было предложением, но неоспоримым приказом. дофламинго придержал свой член, мягко поглаживая его пальцами, не давая опасть, и по-птичьи склонил голову набок, поднимая брови, ожидая, когда же его слова будут исполнены в самом лучшем виде. — и отсосешь мне так, словно от этого зависит твоя ебаная жизнь, роси.

дофламинго никогда не оглядывался назад. ему ни к чему было анализировать свои поступки, искать ошибки или верные решения — его действия всегда оставались подобны лавине: неумолимы и неотвратимы, как настоящее бедствие, как рок, стирающий с лица земли государства и континенты; дофламинго никогда не сворачивал с известного ему одному пути, намеченного по карте собственной жизни. и ему не за чем было задумываться о том, что сейчас происходило; может, потом, на закате собственной жизни, когда каждый поступок пронесется перед глазами, донкихот на секунду поймает себя на мысли бренности и ненужности происходящего, но до подобного момента было настолько далеко, что растрачиваться на меланхолию не было ни малейшего желания.

важно было совсем другое: он не позволит росинанту отстраниться, не позволит ему сбежать, не позволит улизнуть из его рук, как это получилось раньше. дофламинго хочет — сделает — привязать его к себе намертво, замешать самую важную для себя карту в свою колоду и выкидывать этот козырь только при удобном себе случае. все партии должны быть сыграны в его сторону, все фишки оказаться на его стороне, когда джокер будет делать последний ход, оставляя всех остальных вокруг себя с пустыми карманами и дырами в груди. дофламинго знал, как это: не оправдывать надежд, а потом — переступать через чужие ожидания, через боль и собственные кошмары. дофламинго не позволит ничему подобному больше случиться.

если бы взглядом дофламинго мог прожигать дыры, то давно бы спалил ткань шапки на макушке росинанта. это было до кошмарного забавно: коразон, полностью одетый, с растянутым и перепачканным ртом, пытался взять член в рот целиком, и так старался, так хотел угодить чужому голоду, что у донкихота сжалось что-то в груди болезненно-нежно и вместе с этим с садистским удовольствием; он положил ладонь на чужую макушку, поглаживая рассеянно, больше спервая любуясь красотой открывавшегося вида. не было ни одной причины думать о том, что дофламинго смог бы оценить подобную сцену; он всегда ценил поклонение и преданность больше всего, но никто не сможет бояться больше, чем тот, кто видел истинную жестокость в ее первородном проявлении. он давно продемонстрировал ее младшему брату, посеяв зерно настоящего ужаса перед собственной персоной; настало время пожинать его плоды.

— какой молодец, — дофламинго скалится широко, даже, наверное, слишком, до тянущих щек, то сведенных скул. длинным языком проходится по собственным губам, пытаясь представить, каков вкус у страха росинанта сейчас, и понимает, что это только сильнее заводит его. коленопреклоненный младший брат, явно пришедший не для того, чтобы избавить дофламинго от кошмаров в собственной голове. — как ты стараешься. как похвально. еще немного — и у тебя получится еще лучше.

дофламинго щурится; без очков ему совсем непривычно смотреть на свет вокруг себя, на предметы; без очков его глаза после чтения и кошмаров краснее обычного, перенапряженные, злые. он хочет, кажется, поглотить росинанта целиком, убить — и воскресить его здесь же, наделяя чертами, нужными самому; волосы на шее мокнут от пота, как и воротник рубашки.

— раскрой свой рот шире, роси, давай, — дофламинго сминает волосы на макушке вместе с этой дурацкой шапкой коразона. под ней прячутся такие же светлые, как и у него самого, пряди; под ней прячется настоящий росинант. кажется, он уже и забыл, как выглядит младший брат, но в этом нет проблемы: когда он кончит ему на лицо, придется умыться.

с губ срывается плотоядный смешок. неплохая идея.

первый толчок дается через сопротивление рта. дофламинго скалится, как хищник, собирающийся расправиться с жертвой, разорвать ее на кусочки и облизать кровь. слишком узко, слишком тесно в этом совершенно неподготовленном к подобному рту; неужели даже такой растяжки пальцами было мало? дофламинго учтет для следующего раза; пришлось сжать крепче, фиксируя на месте, чтобы не дергался, не пытался отстраниться или дернуться вперед, чтобы не проявлял больше никакой инициативы, пока сам донкихот дофламинго не позволит ему подобное.
дальше все шло так же проблемно. пришлось утихомирить свой пыл, унять бурю в груди и не торопиться, но и совсем замедлиться не вышло — дофламинго не мог затормозить окончательно, когда хотел чего-то так же сильно, как прямо сейчас стереть между собой и братом последние разумные границы и присвоить его себе полностью, как присвоил всю семью донкихот, как присвоил рабов — все, куда только падал его взгляд. пальцы стиснули до шороха ткани; дофламинго начал постепенно и не спеша раскачивать бедрами, с каждым разом, пусть и по чуть-чуть, но загоняя свой член глубже и глубже, не сводя взгляда с лица росинанта, ловя жадно и алчно каждую эмоцию боли или дискомфорта. глаза у того подернулись пеленой слез — хотелось наклониться и облизать его, впитывая вместе с солью страх и боль. какое же великолепное сочетание, как же хотелось его коснуться, но дофламинго продолжал толкаться глубже, потираясь о язык, даже задевая зубы. наплевать, все это стоило каждой секунды.

— расслабься. будь умницей. — дофламинго чувствует, как кровь с еще большей скоростью несет безумие по венам, как разгоняет все внутри. кажется, даже пальцы начали подрагивать: росинант против воли собственной или по желанию брата, но начал потихоньку раскрывать рот еще шире, при этом так сосредоточенно и тяжело дыша, то и дело сглатывая или даже не стесняясь своего мокрого рта, что это только сильнее подстегнуло дофламинго. он выпрямился, дергая плечом, и погладил своего коразона по измазанной щеке, нажимая на нее.

— возьми в рот целиком. и сам.

дофламинго привык к безоговорочному подчинению. только такие отношения он принимал между командой и ее капитаном; только так он мог выстраивать вокруг себя немыслимые сети своей паутины, опутывая нитями горла десятков людей вокруг. дофламинго — тарантул-птицеед, мгновенно ловящий своих жертв, но смакующий их смерть, разделывающийся с ними не спеша, имея все время своего мира у себя в запасе. донкихот привык к тому, что его возносят как господина и как бога, ему едва ли не заглядывают в рот, а особо впечатлительные — поклоняются; дофламинго нравится наблюдать за благоговением на их лицах. как будто бы он там, где изначально должен был быть; как будто бы родился для этой роли.

ему нравилось, когда ему подчинялись. но в росинанте было что-то такое, что страстно противилось завоеванию.

— ты так сильно похож на меня, — дофламинго облизнул губы, пройдясь длинным языком по уголкам, и широко улыбнулся, одной рукой придерживая коразона за затылок, чтобы даже не думал отстраниться, а второй ласково поглаживая напряженную щеку. искра, что так безнадежно в нем пылала, раздражала дофламинго сильнее всего на свете; если остальные выбрали его своим идолом добровольно и шли по этому пути навстречу жертвенности со счастливыми лицами, то росинант с его ебаной невозможностью говорить как будто бы мученически принял на себя эту ношу и нес себя вместе с ней на жестокую казнь к старшему брату. дофламинго до определенного момента хмурился и щурился под очками, как всегда скрывая свои мысли и намерения, но сейчас все так удачно сложилось. звезды были на стороне капитана нумансии. — удивительно, как с возрастом ты стал моей копией.

дофламинго хохочет, и ему вторит разбушевавшийся за бортом шторм, чьи волны уже стелются на палубу и ласкают ее, как нежную любовницу. но голос донкихота перебивает даже их; здесь и сейчас только он — божество, повелевающее временем вокруг себя. и дофламинго жадно и садистски мечтает о том, чтобы для росинанта оно продлилось вечно.

— расслабь горло. иначе все, что из тебя выйдет, будешь убирать сам. — сквозь стиснутые зубы вырывается свист; ладонь давит на затылок еще, а затем за пряди волос оттаскивает обратно. дофламинго сам безжалостно и милосердно трахает подставленный размалеванный рот, сам заталкивает свой член в горло, не обращая внимания на жалкие сопротивления тела у своих ног. этому телу это ебаное горло не нужно; он продолжал разгонять свою злость, и движения от этого только ускорялись, делаясь рваными и беспорядочными, лишенными одного ритма. дофламинго то ускорялся, начиная даже двигать бедрами, не сводя темного — такого синего, как море у горизонта — взгляда с зареванного лица, то замедлялся, выходя полностью, нарочно растягивая нити слюны от головки к губам. дофламинго, как и любому хищнику, убивающему изуверски и ради удовлетворения своих потребностей, нравилось играться с жертвой перед ее смертью.

он прошелся влажной головкой по щекам, добавляя к помаде и слезам со слюнями собственную смазку, толкнулся в щеку с другой стороны, потерся о кожу с довольным стоном. росинант в таком состоянии, кажется, был еще более привлекательным, чем когда-либо; дофламинго все еще не считал свою тягу засунуть брату член в рот чем-то ненормальным; напротив, он вводил его в зависимость от себя еще больше, чтобы коразон боялся повторения и хотел его. чтобы не мог прийти в себя; а когда бы это случалось, то все повторялось вновь и вновь.

— ты все еще недостаточно хорошо себя ведешь. ты все еще не искупил свою вину передо мной. за все, что ты сделал, — внутри дофламинго все скрутило новой спиралью гнева; он резко затолкал свой член по самые яйца в рот росинанта, двигаясь агрессивно, быстро, держа его за волосы обеими руками, желая стереть между пальцев и оставить на месте младшего брата мокрое от слез и слюней пятно. он не простил коразона за то, что тот ушел хуй знает куда, он не простил его за то, что тот вернулся, словно так и предполагал неизвестный ему план. росинант должен быть наказан здесь и сейчас за все, что когда-либо совершил — и он получает сполна. дофламинго кусал свои губы, чувствуя дрожь собственного тела, чувствуя, как рот коразона вообще перестал пытаться закрыться. тот так старательно прятал свои зубы, а еще — все равно пытался расслабиться. какая трогательная попытка избежать своей участи, но росинанту такие трюки все равно не помогут. ему, кроме дофламинго, не поможет больше никто.

— держи рот открытым, — донкихот издевательски улыбается, вытаскивая член, потому что уже на пределе от собственной злости и слезливой мордашки коразона. член в его ладони горячий, мокрый и так часто пульсирует; ему хватает всего лишь несколько движений для того, чтобы кончить росинанту на лицо, размазывая вместе с помадой, слезами и слюнями сперму, пачкая лоб и выбившиеся из-под ебаной шапки волосы. дофламинго не стонет, только тяжело дышит, сводя плечи, но ему так зубодробительно хорошо, что первые секунды он просто стоит, любуясь своим шедевром. росинант выглядит просто умопомрачительно; член дофламинго даже не собирается падать. он сам был к подобному готов.

— вот такое тебе больше к лицу, — дофламинго смеется, заправляя прядь волос за ухо росинанта. тот так невинен и порочен одновременно, какая прелесть. донкихот собирался в эту неспокойную ночь взять от младшего брата все, что ему причитается. — а теперь, — донкихот мягко, медленно потянул за волосы на затылке, не давая толком опомниться, но заставляя поднять голову. кивком указал в сторону дивана, на котором еще полчаса назад сам отдыхал. — снимай штаны и ложись лицом вниз.

дофламинго нависал над ним так же неумолимо, как сама судьба — неотвратимая и безжалостная. он не дрогнул ни мускулом на своем лице, когда перестал улыбаться от реакции брата; если для наказания за все грехи росинанта необходимо было устроить представление, то он был готов на такую маленькую уступку. всегда для того, чтобы что-то получить, необходимо чем-то жертвовать; дофламинго помнил, что для того, чтобы обрести всю полноту власти, пришлось убить собственного отца. он принимал подобные вещи — и не стыдился их.

возбужденный член пришлось кое-как запихнуть в штаны. это злило.

— что я вижу, — дофламинго снова улыбается, до самых ушей. если у коразона это было лишь бутафорией, ебаной краской на ебаном лице, то здесь все иначе, здесь все настоящее: и растянутые рот, и безумие, двигавшее этим человеком. — хочешь мне что-то сказать?
каждый его шаг отдавался скрипом половиц и ударами волн о дерево. нумансия как будто бы опасно покачнулась; со стола на разбросанные листы упала чернильница с перьями, разливаясь до липких темных пятен. дофламинго захохотал: даже судьба благоволила его трусливому ублюдку, младшему братцу.

расстояние между ними было сокращено за два шага. донкихот присел перед ним на корточки, вытянул шею, словно был настоящей птицей, как так, что украшала нос его корабля; рука снова схватила за волосы на затылке, смяла их жестко и больно, потянула наверх, заставляя поднять голову. дофламинго сидел так близко, как только возможно, и в его взгляде не было ни единого намека на жалость или свободу для коразона. его безумие только набирало обороты, а тщательно скрываемая за смехом и в кошмарах злость, наконец, нашла себе и выход, и виновника всех своих бед. дофламинго не осознавал этого, но охотно поддавался, следуя по узкой дорожке, усыпанной гвоздями и битым стеклом, на единственный источник света.

— неужели ты против, роси? — дофламинго сжимает так крепко, словно хочет оставить между своих пальцев клок светлых волос. перед ним не человек, нет, не его младший брат сейчас. нечто, что донкихот не может узнать, но даже не задумывается над этим. разве он не убил своего росинанта тогда, вместе с отцом? разве не оставил его там прижимать маленькие ладошки к вспоротой груди? два разных человека, названные одним именем. — неужели ты не хочешь объясниться со мной наконец?

рывок рукой — росинант почти клюет чернильную лужу, дофламинго так сильно хочется окунуть его, испачкать еще сильнее этого невинного святого, несущего на себе такой тяжкий грех за собственного старшего брата, что аж разговаривать перестал. дофламинго, кажется, так сильно злился на него за подобное, что почти задумался о том, чтобы свернуть шею здесь и сейчас. зубы в широкой улыбке заскрипели друг о друга.
— возьми и напиши, ты же только и умеешь это, — второй рукой он впечатал ладонь росинанта, больно сжимая запястье, растаскивая темные следы по остальным листам, наплевав на то, что до этого было на них написано. все это сраные мелочи по сравнению с тем, что бушевало внутри; дофламинго никому не позволял так с собой играть. каждому должно воздаться за свои поступки. — во что ты превратился, неужели ты всегда только и умел, что рыдать и просить пощады. хочешь сказать, не чувствуешь вины за все, что было? за то, что ты сделал, и за то, чего ты не сделал? ты был хуй знает где, а потом явился. какого хуя ты забыл на моем корабле, раз не можешь дать мне того, что я хочу?!

дофламинго выпустил росинанта из рук, оттолкнул его от себя, тяжело дыша. злость, захлестнувшая его с головой, утихала, оставляя после себя только легкое головокружение и покалывание в кончиках пальцев. несколько тоненьких светлых прядей все же задержались на коже, прежде, чем опали на пол; белозубый рот больше не улыбался; дофламинго смотрел тяжело и внимательно, а еще — слишком жадно для того, кто собирался только выебать коразона. он будет ломать его до тех пор, пока росинант не приползет на коленях сам, пока сам не попросит, пока сам не станет первее остальных бежать на зов своего хозяина. все так и будет. дофламинго слишком хорошо себя знает.

— ты меня плохо услышал? — донкихот раздраженно дернул плечом и принялся расстегивать свою рубашку, все еще стоя над росинантом, не давая ему скрыться от своего взгляда. член в штанах, кажется, стал еще напряженнее и тверже, упирался в ткань туго и болезненно. он бы мог, кажется, еще раз без особых усилий спустить на это жалкое лицо и даже заставить росинанта все проглотить; он мог бы самого коразона заставить просить большего, пусть даже тот боялся его больше всего остального во всем мире — телу похуй на такие мелочи. но не в этот раз. сейчас дофламинго хотел совершенно другого.

— или ты сам ползешь к дивану и снимаешь в себя все, либо это делаю я.

дофламинго, взявшийся раздеваться сам, замер, задержал пальцы на ткани своей рубашки, рассматривая почти безвольные движения росинанта, лишенные любой жизни и желания. хоти он сам чего-то другого: любви, поклонения, обожания, то обязательно заставил коразона поступить иначе, обязательно заставил бы его сделать все по-другому, смотреть на него, не отрываясь, раз тот не может говорить; благоговеть перед старшим братом и всеми возможными способами выражать почтение. но цель дофламинго была совершенно иная: подчинение через перелом личности, а если надо — и других частей тела. садизму в характере донкихота всегда отводилось место особой важности.

к чести росинанта, тот сам стал раздеваться, еще и поднялся на ноги. дофламинго улыбался, глядя на его смиренное принятие происходящего —  когда ты больше не можешь сопротивляться, когда признаешь победу соперника задолго до того, как полностью сдался сам. точно так же, как корабль двигался в шторм по желанию водной стихии, не в силах даже истовым упорством всех членов своего экипажа пойти наперекор ревущей волне. дофламинго был очень жесток в своем гневе, а когда не злился — было только хуже. пелена ярости спадала с него через какое-то время, оставляя вокруг красное марево, а еще — некоторую усталость. другие желания капитана нумансии были куда долговечнее, а последствия — тяжелее. дофламинго не был даже близко знаком с нормами морали, а те законы, что знал и помнил, всегда круто выворачивал в собственную сторону. это заставляло всех вокруг начинать считаться с ним даже против собственной воли. неужели он не заставит еще кого-то одного бояться себя? это же просто человек.

дофламинго широко улыбнулся снова, как и множество раз до этого, но эта улыбка несла в себе сплошное удовлетворение происходящим; хорошо, что кроме росинанта ни у кого не хватало ни глупости, ни смелости войти в каюту своего капитана без особого разрешения и приглашения, иначе за увиденную картину ему бы пришлось лишить наглеца глаз, но оставить работать в своей команде — это ли не справедливая кара, которую и коразон заслуживал за свое проявленное непослушание?

— ты ведь не просто часть моей команды, — дофламинго подцепил пальцами подбородок росинанта, заставляя его поднять голову выше, заставляя посмотреть на свое лицо, раз глупый коразон так старательно избегал подобного. ничего, здесь его гордость шла на уступки, нежелание прямого зрительного контакта можно было пережить. — ты ведь мой младший брат, роси, — второй рукой он убрал вьющиеся светлые пряди, до этого скрытые под смешной шапкой, за ухо; хватка на подбородке стала крепче, но дофламинго все равно не давил. все же не хотелось раскрошить росинанту челюсть, им с этим нечего будет делать, придется его утопить. — неужели ты думал, что, как старший брат — младшему, я буду прощать тебе все, даже непочтение?

дофламинго смотрел, все так же улыбаясь, дофламинго любовался выражением смирения и безысходности на лице росинанта, давая ему понять, что воспользуется промахом, ошибкой своего брата как еще одним — первым из многих — рычагом давления на него. ни к чему было придумывать истории о жестокости донкихота, потому что все это — чистая правда. у того на руках было достаточно крови, а команда без прикрас могла рассказать множество подвигов своего капитана, скорее даже преуменьшая, чем преувеличивая количество жертв, павших от его руки.

— неужели ты не думал о последствиях, которые случаются, когда одна малейшая случайность портит все? — дофламинго выпустил его лицо из пальцев и скинул с себя рубашку, оставаясь в брюках, сквозь которые четко прорисовывался все еще крепкий член.
рассказывать о своем величии и еще сильнее возбуждаться от этого — еще один прекрасный талант дофламинго.

— или ты вдруг решил, что знаешь меня так хорошо, что это позволит тебе своевольно прощупать границы моего терпения? — рука вернулась на затылок росинанта, так привычно сгребла в хватку его волосы, что на секунду показалось, будто этот жест никуда и не пропадал. дофламинго сделал шаг в сторону дивана и потащил коразона за собой, швырнув его на мягкие подушки не как дорогую вещь, а как самую последнюю портовую шлюху, которая даже не начинала отрабатывать потраченные на нее время и деньги. только сейчас дофламинго, оценивая всю площадь подвластного ему тела, смог рассмотреть все шрамы, оставшиеся на теле росинанта — их количество выглядело огромным по сравнению с тем, что на самом дофламинго не было ни одного. ладонь прошлась по рубцам и гладкой зажившей коже, словно у младенца, с несвойственной для самого себя нежностью. кончики пальцев мягко касались каждого беспощадного следа; дофламинго упирался коленом в диван прямо возле бедер росинанта, склонившись над ним. одно даже самое простое движение рукой — и сердце, как будто по одному только желанию мысли и силы воли, выйдет из груди, а нити разорвут глупого коразона на две части. дофламинго уложил ладонь ровно над глупой бьющейся мышцей, являющейся не больше, чем простым органом в смертном теле.

— снимай штаны и покажи мне себя, роси. очень хочу посмотреть, каким же ты вырос и насколько сильно ты на меня похож. — он отошел от дивана ровно на половину шага, сложив руки на груди. представление для донкихота дофламинго только начиналось.

дофламинго широко улыбался, наблюдая за тем, как росинант себя вел: он и не мешал ему, но и не стремился помогать, не стремился сделать хотя бы движение навстречу; этот смешной протест против происходящего так сильно веселил, что злость внутри донкихота сжалась в один тугой ком, больше не распространяясь по телу, не захватывая мысли и не руководствуя действиями. теперь дофламинго просто веселился и брал то, что принадлежало ему по праву и рождения, и своего места в жизни.

— мне интересно будет послушать о том, откуда взялся каждый шрам на твоем теле, мой дорогой росинант, — дофламинго перевернул его на живот, ставя на колени, и начал расстегивать собственные штаны, снимать белье, делая это все куда быстрее, чем предполагал сам. у него не осталось желания унижать брата словами, потому что действия говорили куда красноречивее пустых обещаний. он ведь мог все сделать иначе — и делал, потому что знал, что, что бы коразон сейчас не думал, лежа под ним, он все равно принадлежал ему целиком и полностью и будет принадлежать что бы ни случилось. отрицать можно было бесконечное количество раз, но факт для дофламинго всегда оставался неоспоримым фактом: росинант — его, в абсолютной мере этого явления.

— но ты не торопись с рассказом. я дам знать, когда придет нужное время.

дофламинго остановился позади, рассматривая прекрасный открывшийся ему вид: как бы брат не пытался оказаться невозбужденным или не чувствующим абсолютно ничего, ему было — даже если не в эту конкретную секунду, но точно было, потому что донкихот видел это в глазах — страшно, и это, наверное, на нынешнем этапе большее, чем можно было пожелать; по крайней мере, дофламинго остался доволен произведенным эффектом, осталось только удовлетворить собственные плотские желания.

— красиво, — в голосе сквозило настоящее удовольствие, словно бы перед ним оказалось произведение искусства и одновременно — так сладко желаемое блюдо, от которого текли слюни. дофламинго даже облизнулся, щурясь, и засмеялся, подходя ближе. первым делом он встал на колени сзади сам, потом — поставил росинанта, разводя ему ноги в стороны, проглаживая, абсолютно невозбужденный член и между ягодиц, оценивая сухость кожи и то, насколько та была обжигающе горячей. дофламинго протянул руку — несколько еле видимых нитей вырвались из пальцев, погасив большинство свечей, и комната погрузилась в полумрак, рассеиваемый одинокими огоньками пламени по углам и частыми всполохами грозы за окном. шторм только усиливался, корабль раскачивало в разные стороны; посуда, теперь уже хаотично расставленная на столе, позвякивала приборами, и только дофламинго оставался настоящим оплотом статичности. он в такой момент чувствовал себя просто великолепно.

он не просил росинанта расслабиться и не предупреждал, что будет больно. дофламинго сжал бедра росинанта в пальцах, прижал его к себе сильнее, притянув вплотную, и потерся членом между ягодиц, давая понять совершенно ясно, что его возбуждение не ослабло ни в какой степени. он скользнул головкой ниже, потираясь о член младшего брата, и склонился сам, прижимаясь грудью к исполосанной шрамами спине, поглаживая бока и плечи, давая немного ласки, пусть и совершенно ненужной коразону. было абсолютно плевать. главное, что нравилось дофламинго — остальное мусор под его ногами, особенно сейчас, когда виной всему сам коразон, решивший, кажется, залезть нераскрашенным носом не в свое собачье дело. и тем не менее, так нравилось быть близко к брату. как будто дофламинго резко обрел то, чего ему для полного счастья не хватало столько долгих лет — свою неотъемлемую часть, свою вторую половину. росинант теперь будет с ним столько, сколько будет нужно самому дофламинго.

пальцы натолкнулись на губы; кажется, коразон безвольно приоткрыл рот, впуская мягкие подушечки на язык. донкихот улыбнулся, снова проглаживая щеки изнутри, вместе с этим не переставая жадно и как-то по-животному потираться о подставленное ему в угоду собственной похоти тело. дофламинго абсолютный контроль над кем-то прочно заводил вместе с отсутствием такового. коразон идеально попадал во все его желания, был идеальной игрушкой для удовлетворения собственных желаний. потрясающе. и когда пальцы уже в которой раз зацепили язык, вытягивая его, когда в очередной раз за сегодняшний вечер он почувствовал на своих пальцах влагу слюны, то понял, что держаться больше просто невозможно: собственное возбуждение барабаном било в висках и ушах, а шея и щеки покраснели.

это совсем не было похоже на растяжку или удовлетворение, даже на попытку возбудить — вообще нет. дофламинго просто провел подушечками между ягодиц, потом — по сжатым мышцам, расслабляя их насильно, вопреки желанию хозяина. кожа коразона была настолько горячей, что вся влага моментально высыхала на ней и стягивалась; дофламинго развел ягодицы в стороны и сплюнул между ними, проталкивая пальцами глубже, чтобы член скользил хоть немного, тем более на первых этапах. это не вызывало ни злости, ни ярости, только удовлетворенную улыбку; дофламинго прикусил больно коразона за задницу, прежде, чем выпрямился на коленях, проталкивая член. с каждым движением все глубже и глубже, не отступаясь и не двигаясь назад, наваливаясь сильнее, подминая под себя — хоть их разница в росте и размерах была совсем никудышной, дофламинго сейчас полностью навалился сверху, горячо выдыхая на ухо:
— как тесно, — это выходило больше похожим на шипение, — как нравится, роси.

когда половина члена была уже внутри, дофламинго замер, привыкая сам — и великодушно давая коразону свыкнуться со своим новым положением и ролью, — а потом начал плавно двигаться.

дофламинго совершенно не обращал внимание на шевеления под собой, на сухие мышцы, находящиеся как будто в сплошном спазме, не дающие сделать ни единого движения. вся жизнь — преодоление, никогда не благодаря, но постоянно — вопреки, поэтому жалкие сопротивления жалкого росинанта снизу не ощущались как то, что могло остановить донкихота. никогда и не перед кем он не испытывал страха; кажется, пораженное болезнью сознание просто вычеркнуло эту эмоцию, и в любой ситуации, отличной от покоя, наступало настоящее безумие. редко-редко в дофламинго можно было пробудить что-то иное: чаще всего подобное удавалось детям, всегда с охотой окружавшим молодого господина и никогда не боявшимся его даже вопреки разуму. их дофламинго любил по-настоящему — таких же маленьких, наивных и брошенных, как были когда-то они с росинантом.

как был когда-то он один, потому что младший брат довольно быстро предал его. ничтожество. неудачник.

гнев, до этого сладко спавший ядовитой коброй на сердце дофламинго, развернулся, согретый лучами горьких воспоминаний. дофламинго поддался ему и в этот раз: улыбнулся так широко, словно удав, собиравшийся проглотить свою жертву, подался вперед, одной рукой упираясь прямо возле лица росинанта, второй — взявшись за его волосы, припечатав голову к дивану так, что наверняка останется след, который пружины сотрут не сразу. разумеется, дофламинго не собирался раскрошить череп росинанта в своей руке, как бы сильно ему этого не хотелось в порыве гнева, но он был просто обязан показать свое физическое превосходство не только актом насилия. нет, на этом все совершенно точно для них не закончится. скорее, только начнется. коразон, впрочем, ожидания, как и звание офицера дофламинго, оправдывал и подтверждал. на диван не падал, держался так, как только мог, и это сладко отзывалось внизу живота, движения становились только тяжелее, только быстрее. росинант хотел угодить старшему брату, хотел успокоить его злость, подчинялся, ломая себя — сладкая истома прокатилась по телу;  дофламинго наклонился ниже, прикусывая разукрашенное шрамами плечо, ровно в тот момент, когда из горла коразона вырвалось мычание. донкихота пробило током так сильно, что он замер на долгие две секунды, переводя загнавшееся дыхание, удивленно глядя на усыпанный взмокшими завитками лоб. так вот какой у тебя голос стал сейчас? вот как бы ты мог со мной разговаривать? ублюдок. самый настоящий ублюдок. дофламинго показалось, что у него задрожали пальцы, но это только ошибка — он не знал страха, не помнил его. это просто злость. просто злость.

любые стоны боли и удовольствия будут принадлежать только одному человеку.

— как здорово ты умеешь, оказывается, — дофламинго рассмеялся, и этот звук уже осел пеплом на пол, на ткань вокруг, въедаясь плотной коркой. каждый, кто заходил в кабинет капитана нумансии, слышал его, даже если в этот момент сам капитан был занят чем-то другим. ему, кажется, страшно хотелось отметить свое маленькое достижение: до этого ему даже громкого вздоха от росинанта сложно было добиться. — хочу еще. помычи для меня снова.

дофламинго не просил, пусть и звучал ласково. его движения становились только быстрее, потому что сопротивление спадало, мышцы, разогретые от трения, расслаблялись против чужой слабой воли. они уже не стискивали член болезненно-нежно — теперь в самый раз, так, как хотелось, как было нужно для того, чтобы кончить. и ему абсолютно похеру, что росинант сейчас испытывал. главное, что ему — дофламинго — было очень хорошо.

диван натужно скрипел под ритмичными движениями. до этого момента подобного мебель кабинета не видела, но дофламинго не собирался прекращать практику секса с братом; напротив, ровно с этого часа перед ним раскрывалась прекрасная перспектива и чрезвычайное количество возможностей заставить росинанта подчиняться себе, сломить его волю, сделать зависимым от похвалы своего капитана. коразон впорхнул в податливо расставленные ладони и моментально начал гореть, но, прежде, чем от него останется только пепел, дофламинго соберет все, что только можно будет собрать, даже если такое будет стоить росинанту жизни.

вдоль позвоночника дофламинго уже собрались капли пота, короткие волосы на затылке и макушке тоже взмокли. он только ускорялся, только сильнее наваливался на росинанта, уже упираясь не в ладонь, а встав на локоть, чтобы проталкивать член сильнее и глубже, чтобы звонкий хлопок кожи о кожу резал тишину, как раскат молнии за стеклом. ему так нравился контраст собственного удовольствия и чужой боли, ему так нравилось, как вздрагивал и тут же безвольно обмякал под ним коразон, что терпеть дольше просто не было никакого смысла. удовольствие сладкое, как яд, пропитывало каждую клеточку его тела. прекрасно.

особенно росинант, так уязвимо лежащий под ним. как бы дофламинго хотелось его сломать, делать из него свою тряпичную куклу. этим он, пожалуй, и займется.

языком он прошелся по шее до плеча, слизывая пот. его живая игрушка. самая любимая.

дофламинго сжимал горло сильнее, душил до той степени, пока у самого не потянуло костяшки пальцев — немилосердное напоминание о том, что и его оболочка так же смертна, как и оболочка его младшего брата. росинант почти не дрожал, не дергался от липких и навязчивых прикосновений; его привычно не было слышно, но страх оседал на коже каплями, страх впитывался дофламинго с каждым вздохом, страх — и отвращение — веселили и будоражили похлеще возбуждения. он не переставал двигаться ни на одну секунду, даже когда подавленное милосердие и мерзкая жалость победили, и ладонь на горле разжалась, оставляя новые синяки — с прежними шрамами смотрелось просто прекрасно. захотелось всего росинанта, похожего на бледную тень, изобразить в иссиня-черном и фиолетовом; захотелось, чтобы на теле младшего брата расцветали ночные пейзажи неба над нумансией с мириадами звезд, которые дофламинго наблюдал в одиночестве, когда росинант от него ушел. чтобы он дергался от каждого, даже нечаянного, касания, но не смел отстраниться; страх и боль — лучшие учителя, разве не так, младший брат? донкихоту смертельно хотелось рассмеяться прямо в растрепанный затылок коразона; неужели риск, на который шел брат, зачем-то забравшись в капитанскую каюту, действительно стоил таких жертв? отчаянный и глупый росинант, в котором за это время вообще ничего не изменилось.

движения стали быстрее и отрывистее. дофламинго скользил взглядом по широкой спине росинанта, по множестве шрамов, получая наслаждение от покорности такого сильного тела — физически росинант уступал старшему брату не слишком сильно. в этом тоже было свое удовольствие: подмять почти равного, показать еще больше, что здесь сильнее. и то, что коразон просто держал задницу поднятой без какой-либо эмоциональной реакции, нисколько не смущало; наоборот — дофламинго наслаждался подчинением и давлением, которое оказывал. тело снизу было послушно желаниям; когда донкихот взялся за волосы на затылке, утыкая росинанта лицом в подушку еще сильнее, чтобы нависнуть, входя глубже и под другим углом, тот послушно подставился, не имея ни сил, ни желания бороться. этот слом означал подчинение телесное, которым еще неоднократно воспользуются, превращая уступчивую слабость в способ удовлетворения исключительно своих потребностей; за сломом физической оболочки непременно следовал слом духовной. дофламинго, возможно, не хотел до конца пользоваться такой возможностью — оставить брата без самой малейшей частички себя самого, но если того будут требовать условия, то без страха пойдет даже на такой шаг.

в конце концов его росинант умер от пули, пронзившей их отца.

по спине дофламинго прошла дрожь, его дыхание стало тяжелее, оседало на взмокшей шее под волосами, на затылке, заставляя, кажется, даже стекла запотевать — никто не смог бы увидеть то, что творилось в каюте, даже под страхом смерти не стал бы заходить, потому что дофламинго никогда не обещал предавшим себя легкую участь. даже могучая стихия, не терявшая запала в войне с кораблем, тщетно стучала волнами в окна, пытаясь то ли заглянуть, то ли вызволить несчастного коразона, схлестнувшись с дофламинго в смертельном поединке; если будет необходимо, он всегда готов подчинить себе даже непокорное море.

толчки потеряли весь ритм. дофламинго напрягся каждой мышцей в своем теле, превратился как будто в единый монолит, беспорядочно втрахивая росинанта в несчастный диван, скрипевший, но не сдававший своих позиций. кажется, даже в воздухе вокруг повисло электричество — так сильно донкихот был взвинчен. ему было безумно хорошо, а до того, что испытывал коразон, совершенно не было никакого дела. дофламинго потянул росинанта на себя за светлые кудри, опираясь на вторую руку, заставляя его неестественно прогнуться, сводя лопатки. кажется, это доставляло еще больше боли — не только сама поза, но и то, что коразона оторвали от его подушки, куда он пускал свои слюни.
дофламинго опалил жарким дыханием ухо. толкнулся сильнее.

— пора утереть сопли и привыкнуть к своему новому положению, роси. — он пихнул его обратно в диван, прижимая к мягкой ткани с такой силой, как будто бы хотел на молекулярном уровне соединить с нею тело коразона. движения стали еще быстрее, сильнее, влажные шлепки — еще звонче. дофламинго склонился, кусая младшего брата за плечо до крови, и кончил прямо в его задницу, сначала не переставая двигать бедрами, а потом замирая глубоко внутри. вот так. хорошо.

перекатился он на бок почти сразу же, любуясь картиной, созданной своими руками. нумансия покачнулась, в очередной раз поддаваясь шторму, но снова устояла. как и сам ее капитан.

касание длинных пальцев к волосам получилось почти нежным. дофламинго заправил завившиеся от влаги кудри за ухо и негромко рассмеялся, глядя на это поверженное, но все еще дышащее тело. ладонь прошлась по шее и спине, как будто лаская. на самом деле он обозначал свое нынешнее присутствие и полную власть.

— пора привыкнуть, роси.