донкихот дофламинго знал четко, как ясный день, что он имел право на все в этом мире: видимое ему и сокрытое от глаз. степень получения все еще зависела от того, как сильно проявлялась нужда; если он хотел — он брал, не спрашивая разрешения. так было с жизнью гребаного отца, не стоившей даже десятой части тех усилий, что были приложены к его убийству и сраному путешествию на мари джоа; так было со спайдер майлс, на котором они прекрасно обосновались; так было с росинантом, который по одной воле дофламинго быстро обрел новый статус, не включающий в себя новых прав, но облагающий его новыми обязанностями.

и когда у дофламинго было хорошее — или плохое, любое другое — настроение, он не чурался об этих обязанностях напоминать, раз его младший брат до сих пор скромничал.

впрочем, кроме росинанта и распространения своего влияния, дофламинго волновала еще одна вещь: благополучие детей в его команде. им, что удивительно, прощалось и дозволялось многое; что удивительно, не блиставший человеколюбием донкихот разрешал им издеваться над собственным братом, разрешал им кататься на своих плечах и ногах, и то, с каким восхищением они на него смотрели, разгоралось внутри самодовольным огнем. даже этот мрачный тихоня ло не сдерживал уважения — те искренние эмоции, что давали ему эти дети, не шли ни в какое сравнение с остальными. дофламинго их безопасность и комфорт ставил всегда сразу же после собственных, а значит, на достаточно высокие позиции.

конечно, с росинантом было все иначе. он — его брат, кровь от крови, и к нему тоже должны были применяться особые привилегии. все так и было: коразон после того случая в каюте выделился в особый статус. внешне ничего не поменялось, но дофламинго считал  — знал наверняка, — что тот осознает и понимает, что любое желание старшего брата — не закон, но немедленное предписание к действию. неудачи дофламинго воспринимал как пьедестал для новой попытки; но когда росинант оттолкнул его руку, внутри что-то крепко сжалось; челюсти дофламинго сомкнулись с такой силой, что, кажется, заскрипели зубы.

никто из присутствующих за столом не видел, куда смотрел их капитан; а смотрел он ровно промеж бровей росинанта, уже не пытающегося даже скрыть гнев и решимость, поселившиеся на лице. дофламинго разозлило это еще больше: кто этому человеку дал право так ему отвечать? кто ему разрешил вести себя так и злить того, кто дал ему кров и еду? кто его, сопливого, спас от жалкого отца, только и умевшего извиняться за свою несостоятельность? дофламинго встретил взгляд росинанта прямо, лишь стекла очков блеснули в искусственном свете столовой. здесь все так красиво и изысканно, он постарался на славу: посуда, еда, даже его неотесанная команда и дети вели себя прилично; и самым ублюдским был именно росинант в своем гриме. дофламинго обрел нездоровую решимость: первое, что он сделает — сотрет ебаную улыбку с лица коразона любым из подвластных и доступных ему способов.

и широко растянул свои губы в ответ, демонстрируя весь оскал, на который был способен.

потому, когда росинант из-за стола вышел, донкихот, стараясь сохранить плавность в теле, не выдавая раздраженного напряжения, двинулся за ним следом, бесшумный, как хищник, взмахом ладони безмолвно пригласивший остальных заканчивать трапезу без него.
догнать коразона оказалось проще простого. дофламинго, гонимый яростью, а еще — разгорающимся желанием, схватил его пальцами за затылок и впечатал в стену лбом. показалось, что стены фабрики содрогнулись, но нет, это оказался пульс, бешено стучавший в висках; кровь, подталкиваемая яростью, гнала адреналин; на лбу и шее дофламинго раздулись вены, не предвещавшие, как древние предсказатели, ничего хорошего для коразона. на сегодняшний вечер его судьба была предрешена.

росинант покачнулся и обмяк от неожиданности и боли; дофламинго поставил его на ноги и сбросил шапку с головы, оставив ее валяться на полу на растерзание каждому, кто пройдет мимо. пусть для них тоже этот знак будет уроком: молодого господина злить было очень опасно. под шапкой оказались взлохмаченные, чуть влажные кудри. донкихот сжал их в ладони так, что готов был в любой момент неповиновения вырвать вместе со скальпом. натура дофламинго жаждала чужой боли, жаждала показать, что один гордый взгляд не изменит ничего. это все была иллюзия в мыслях коразона, которые донкихот со свойственным старанием собирался выбить, даже если ему придется делать это до завтрашнего утра.
дофламинго нарочно шел быстро, чтобы росинант еле плелся за ним, чтобы пряди волос натягивались между пальцев; можно было сказать, что он тащил коразона за собой, даже несмотря на то, что тот немного оседал после удара, донкихот больше не ставил его на ноги, милосердно предоставляя возможность справиться с этим самому. с каждым сантиметром коридора, ведущего в главную спальню фабрики, в комнату дофламинго, внутри него разгорался нездоровый пожар, сулящий только беду оказавшемуся в радиусе росинанту. именно ему предоставлялась честь принять на себя все, что молодому господину заблагорассудится сделать.

дверь в комнату раскрылась со стуком о стену; дофламинго затащил росинанта на кровать и бросил с силой, запирая помещение. у него самого взмокли волосы у шеи, а плечи были напряжены до предела, как у каменного изваяния, державшего на себе всю тяжесть бытия этого мира. донкихот замер на несколько секунд, казалось, что его уверенность в правильности происходящего колеблется, но когда он развернулся к росинанту обратно, то стало понятно, что тот просто растирал запястья и пальцы, разогревая суставы. и снова двинулся к коразону.

— я жду объяснений. что это было? — дофламинго, поправив очки на переносице, склонился над кроватью, как огромное дерево под силой ветра. его улыбка все еще расчерчивала яростную гримасу, как уродливый неестественный надрез; он протянул руку, взяв брата за волосы на затылке снова, и подтащил его к изголовью кровати, ударив об него лбом так, что затрещало дерево. пальцы его похолодели. — что ты о себе возомнил? сейчас ты кровью своей будешь писать извинения передо мной.

дофламинго, кажется, даже на какое-то время потерял возможность мыслить здраво: перед его глазами простерлась белая пелена, как в самые редкие моменты сильнейшего гнева, затмевающего разум. он приподнялся на локтях, глядя на разъяренного росинанта, и почувствовал, как под волосами на затылке бегут мурашки: очевидный признак начинающегося приступа неконтролируемой злости.

он сощурился, вглядываясь в искривленный рот, и оттолкнулся от кровати, поднимаясь. кровь стекала по лбу коразона; его красная помада опять размазалась по щекам, делая его лицо мишенью. дофламинго смаковал и баюкал безумие в себе, наслаждался каждой секундой, проведенной перед агонией. он не сводил взгляда с росинанта, так же внимательно следившего за ним самом. улыбка расползлась по губам дофламинго; а потом он рассмеялся так громко, что, казалось, сотряслись стены всей фабрики. и в порыве этого смеха взялся за волосы коразона на его макушке, чтобы подтянуть голове брата повыше. он не убьет его за его наглость, вовсе нет. не сегодня, это правда.

первый удар пришелся ровно по щеке. дофламинго держал его так крепко, что проще было снять с себя скальп, чем вырвать свои волосы из этой безумной хватки. казалось, в челюсти даже что-то предательски хрустнуло, как тонкая сухая ветка под напором уверенной безжалостной поступи. дофламинго ударил еще два раза, пока губы росинанта не стали красными не только от помады. алый, конечно, безумно шел росинанту, но еще больше ему шли покорность и послушание; если младший брат нечаянно забыл о заведенных между ними порядках, старший брат любезно и доходчиво напомнит ему про это.

— что это ты удумал, а? — хохот дофламинго снова разнесся по всей комнате, отразился от стен и каждого предмета мебели и вернулся в сто крат сильнее, как будто был бы в силах разбить барабанные перепонки, чтобы просто больше ничего не слышать. донкихот скалился, глядя на росинанта сверху вниз, и швырнул его на пол, как надоедливую игрушку для того, чтобы сломать в очередной раз и окончательно. дофламинго казалось, что они уже прошли этот этап, что росинант теперь его — полностью, безоговорочно и безропотно, что у него не было больше ни сил, ни желания сопротивляться чудовищному натиску дофламинго. но то, что сегодня блеснуло во взгляде его коразона, разозлило и подстегнуло одновременно: это будет очередная ночь, которую росинант запомнит очень надолго.

— я вижу, хочешь что-то мне рассказать? — первый удар по ребрам — неожиданный даже для самого дофламинго. он выпустил его волосы из хватки, чтобы коразон повалился на пол, и перешел к более радикальным и активным действиям: удары ногой были не такими плачевными, как донкихот мог бы, за пеленой гнева все еще отчетливо помня и понимая разницу в силе между собой и младшим братом, оно это не значило, что он станет росинанта щадить. — ты всегда можешь это сделать. твой рот даже не закрыт. ну же, давай, росинант. чего ты ждешь?

удовольствие от насилия растекалось ядом по венам. дофламинго всего потрясывало от плохо сдерживаемых порывов в желании большего: унизить, поломать на множество мелких частей, как дорогую чашку из давно уже несуществующего сервиза, последнего воспоминания о счастливой жизни в родительском доме. дофламинго ненавидел все это — и так же сильно хотел растереть росинанта в пыль, как и иметь его рядом с собой, подчинить и уничтожить последнюю тягу к чему-либо, кроме самого себя. если бы донкихот увлекся хоть немного больше, то убил бы его — и никто бы ничего не заметил.

удары все еще оставались точными и до невозможности болезненными. дофламинго получал немыслимое удовольствие от одного только зрелища вздрагивавшего на полу росинанта; когда такое унижение ему надоело, он затащил коразона обратно на постель, даже не боясь испачкать ткани в его крови, и сдавил горло, заставляя смотреть себе в глаза, закрытые стеклами очков. ему не нужно было стараться для того, чтобы вызвать неприязнь и страх; ему не нужно было стараться для того, чтобы его ненавидели и боялись еще больше, чем есть сейчас.

— неужели это достаточная цена за твои жалкие попытки? — дофламинго оскалился, снова ударяя росинанта по лицу, на этот раз попадая уже по носу. кровь тонкой бордовой струей побежала к изломанным губам. донкихот стиснул горло еще сильнее, очевидно мешая росинанту дышать; ему было достаточно сжать свои пальцы немного сильнее, чтобы сломать коразону не только кадык, но и хребет, обрекая его на медленную и мучительную смерть. но нет, он не хочет так быстро расправляться со своей игрушкой, доставляющей ему столько веселья и удовольствия. росинант в его руках уже не сопротивлялся так явно, как до этого; росинант в его руках повис измазанной и порванной, а оттого никому не нужно тряпичной куклой, цепляющейся за жизнь и сознание последними крохами силы воли. дофламинго же, как заботливый, но последовательный хозяин этого цирка уродов всегда наказывал соразмерно проступку. коразон совершил серьезное преступление — и ему воздалось по заслугам.
но цель у безжалостного рукоприкладства была не только в воспитании.

— даже не застонешь от боли? — дофламинго снова рассмеялся, скрывая ярость; он откинул голову назад, и на его шее проступили вздувшиеся от напряжения вены. — какой ты до отвращения терпеливый.

донкихот вмиг посерьезнел, одним движением укладывая росинанта на кровать, головой прямо на свои подушки. ладонь освободила горло, но одно мгновение, секундное шевеление пальцев — и руки коразона оказались намертво связаны между собой и почти что прикованы к резному изголовью, оставляя его абсолютно недвижимым, подчиненным и уязвимым.

— больше ты не будешь меня отталкивать.

поведение дофламинго диктовала абсолютная жажда крови и власти. будь на месте росинанта кто-то другой, ему бы сумасшедший капитан нумансии рассек грудину за такое поведение и вырвал еще бьющееся сердце руками, доказывая свое абсолютное могущество и превосходство над чужими жизнями. дофламинго облизывал бы испачканные по локоть в крови руки и громогласно смеялся, отчего весь спайдер майлс, вся эта огромная вонючая помойка, сотрясался бы, словно город бы одолело невероятной силы землетрясение. дофлминго хотел — нуждался, — в том, чтобы все знали о его силе, но не представляли множества граней изобретательности; чтобы ожидали только худшего, но не догадывались и не были готовы к тому, что новое он собирался выкинуть в следующую секунду.

но перед ним лежал явно не тот, кто заслуживал такой быстрой и изощренной смерти. росинант оставался для него птичкой, запертой в самой прочной из всех существующих клеток в мире; его росинант — его благоденствие и избавление от всех демонов в голове, нашептывающих дофламинго очередные безумства; когда на руках дофламинго оказывалась кровь его коразона, то она действовала на него, словно сон-трава — на могучего и безжалостного зверя.

— больше не смей так делать, — прохладные пальцы дофламинго коснулись разукрашенной в похабно-красный — то была и кровь, и помада — щеки. он знал, что росинант, хоть и был крайне неуклюжим и необыкновенно отчаянным для своей ловкости, но сейчас не посмел бы снова ослушаться, не посмел бы усугубить свое незавидное положение. предположение о том, что дофламинго не сможет убить его, ошибочно в своей гипотезе: дофламинго просто не стал бы делать это быстро. и точно не тогда, когда его брат его радует. — не смей отталкивать моей руки, не смей выказывать свое презрение. тем более, у всех на виду.

дофламинго сел на него увереннее, колени оказались по обе стороны ребер. он нарочно поерзал задницей по паху; он прекрасно знал, что не получит никакой реакции, но от этого градуса накала и веселья в нем ни капли не убавлялось. дофламинго был одним из тех, кто питается чужой болью и страданиями; проклятая драконья кровь делает его еще извращеннее, а запретная сила раскрывает дорогу настоящего божества. дофламинго требует поклонения, ропота при звуке своего имени; и первое, что он не потерпит — высокомерие по отношению к нему. если голова не склонена в почтении, то зачем она вообще нужна?

— ты весь мой, росинант, без остатка, с самого начала до самого конца. — дофламинго смеется; линзы его очков переливаются алым, вторя росинанту. — когда ты родился, я уже был в этом мире. думаешь, ты можешь провести хоть один день, не думая обо мне? думаешь, я забыл о том, сколько тебя не было рядом? и теперь ты вот так вот поступаешь со мной? — он улыбается широко, а потом — снова смеется, расстегивая рубашку. шубы уже на нем нет: та огромной несуразной птицей валяется на полу у двери, словно сторожит все злодеяния своего хозяина.
коразона видеть беспомощным абсолютно сладко. как бы тот не пытался показаться раздраженным и распсихованным, дофламинго, как наученный опытом хищник, чувствовал смятение и страх. и улыбался еще сильнее, подогреваемый этой смесью, распаленный ею не на шутку. когда с рубашкой было покончено, донкихот взялся за раздевание брата: рубашка была заботливо раскинута полами в стороны — развязывать руки коразону дофламинго не стал, даже не собираясь давать хотя бы самую крупицу свободы, брюки, ботинки, белье — от всего он избавился, скидывая на пол бесцеремонно, как кучу мусора.

а потом пришло время любования. дофламинго, переместившийся с бедер росинанта в его ноги, осматривал жадно, облизывал взглядом, как будто бы в первый раз, как будто бы только сейчас, лицом к лицу, ему открылась полная картина, настоящее, неоцененное произведение искусства. он положил ладони на щиколотки, и веревки временно привязали к кровати и их, чуть натягиваясь, раздвигая ноги в стороны, чтобы дофламинго было удобнее, а еще — завладев телом коразона полностью. от этого ощущения безграничного контроля, словно паук — невинной бабочкой, дофламинго почти что поплыл. в собственных штанах стало тесно, а в горле смертельно пересохло, но ему хотелось растянуть удовольствие чуть подольше. донкихот поднял ладони дальше, касаясь пальцами шрамов и рубцов — как застарелых, уже покрывшихся грубой кожей, так и гладких, мягких, совсем новых; касаясь пальцами синяков на бедрах — собственном творении, как след мастера, оставленный на мраморном изваянии, его уникальная подпись. дофламинго склонился ниже — и укусил чуть выше колена, да так сильно, что оба полумесяца моментально налились сначала красным, а потом синим.

дофламинго приподнялся, глядя росинанту в лицо, и рассмеялся, поглаживая внутреннюю сторону его бедер.

— ты же понимаешь, что за выказанное мне непослушание придется вытерпеть наказание? — он улыбнулся, поднимаясь и начиная снимать с себя оставшуюся одежду. — тебе так идет эта поза. ты такой красивый, такой раскрытый передо мной. пожалуй, сегодня я оставлю тебя именно так, мой дорогой росинант.

дофламинго привык следовать своим принципам, своей, избранной когда-то ранее, стратегией. дело было простым, как вздох: побеждай — или будешь побежден. это въелось в его кровь с самого детства, вместе со смертью матери, вместе с издевательствами над беспомощным главой семейства и его малолетними детьми. дофламинго жил с уверенностью в сердце: если бы на мари джоа хотели, чтобы они выжили, им бы помогли.

значит, надо всех уничтожить. каждого, кто посмеет встать у него на пути.

вся эта накопленная ярость, весь этот непрожитый голод в чреве огромного зверя, которого невозможно насытить — все это оставалось на коже росинанта, беззастенчиво разложенного на постели, привязанного к ней острым оружием; одно малейшее движение — и нити рассекут плоть и кости, как нож — мягкое масло. дофламинго упивался мыслями о контроле; даже то, что его коразон вел себя отстраненно, никогда возбуждался и не проявлял инициативы, не расстраивало донкихота; с лихвой захватывало то, как можно было его контролировать, где посильнее надавить, а где — оставить след. дофламинго снова осмотрел полотно перед собой: его бесконечно злил тот факт, что кто-то посмел запечатлеть на этом прекрасном холсте свои удары в виде зарубцевавшихся шрамов, уже плотных и жестковатых от времени; дофламинго не успел — и очень жалел об этом, и возмещал всю свою злость и все свое негодование на бедрах, там, где виднелись только его следы.

донкихот наклонился ниже, проведя носом по мягкой коже, вдыхая ее терпкий запах — и сцепил зубы так, что прокусил до кровяных следов, позволяя им наполниться и побагроветь. стало бесконечно горячо; дофламниго потерся щекой о след своих зубов, наслаждаясь. он пристально следил за тем, чтобы росинант всегда носил на себе отпечатки своего старшего брата. это было своего рода напоминанием о том, что дофламинго всегда был рядом — и всегда присматривал за ним, а еще — что от него невозможно было далеко уйти или скрыться. возможность дотянуться до любого живого существа — настоящий талант, который дофламинго бережно лелеял.

— будешь меня вспоминать почаще, — дофламинго смеется; от его смеха у него же немеет челюсть. ладонь обманчиво-гладко ведет выше, к паху, и несколько нитей, повинуясь невидимому движению пальцев, подхватывают росинанта и раскрывают его еще сильнее. следующее движение — несколько опасно ложится на горло, и все натягиваются, как струна, заставляя каждую мышцу напрячься, заставляя росинанта запрокинуть голову, подставляя на растерзание безжалостному зверю беззащитное горло. если бы дофламинго хотелось, он бы лишил жизни росинанта в любой момент, но это невозможно. его коразон принадлежал исключительно ему — и никому больше. даже смерти.

— не двигайся резко, — дофламинго нежно провел пальцем по натяжению на горле, видя, как покраснела под натяжением кожа, как заломились края вокруг нити, явно проявляя ее местонахождение. росинант был красив в таком положении, и донкихоту просто уже не было сил терпеть. его собственный член стоял крепко, отказывать себе в удовольствии не было никакого смысла. — ты не умрешь, но тебе не понравится.

дофламинго снова широко улыбнулся, нависая над росинантом, почти что глядя в его лицо. ощущение контроля и безграничной власти над одним только коразоном давали ему почувствовать себя сродни богу. он все еще лежал раскрытый перед ним и будет лежать до тех пор, пока дофламинго сам его не пощадит; потянувшись, он лег на росинанта, прижимая его весом к кровати, и потерся головкой члена между ягодиц, о сухую и горячую кожу. донкихот шумно втянул воздух возле шеи коразона, упиваясь смесью чувств и настроений, и без какой-либо растяжки протолкнулся сразу, глубоко, пусть и не торопясь, но совсем не жалея. шло туго, но дофламинго не собирался останавливаться — он был настойчив и жаден, он всматривался в лицо росинанта, с алчным помешательством надеясь увидеть там хоть одну эмоцию, услышать хоть малейший вздох, за который можно было зацепиться. дофламинго давил и напирал, пока не заполнил на половину. ему хотелось сразу — и большего, хотелось по максимуму получить все, что коразон мог предложить; для этого приходилось набраться немного терпения, которого не было, на которое совершенно не хотелось тратить время. дофламинго подождал какие-то сотые доли секунды — и снова двинулся вперед, заполняя собой полностью, чтобы начать двигаться сразу быстро, сразу — рывками, выпрямившись между ног росинанта на коленях, держа его за ребра, чтобы натягивать себе навстречу, чтобы трахать его, живого, так, как делал бы это с тряпичной куклой — не давая ни шевельнуться, ни вздохнуть против собственной воли.

скрип кровати не утомлял, но убаюкивал все рациональное и справедливое, что испуганно пряталось в сознании дофламинго; гипнотизировал и не давал пробудиться немногому человеческому, что отзывалось в самых мелочах, но отзывалось же — это не было колыбельной для зверя. глаза дофламинго в такие моменты, кажется, светились ярче, наливались белым, будто бы он видел лучше; приглушенный свет не раздражал чувствительную радужку, давая возможность разглядеть в гримасе под собой младшего брата — и каждую трещинку в кровавой корке, в размазанной помаде; болезненный излом губ или прищур глаз, влажный блеск на ресницах — кажется, будто бы коразон хотел плакать, но на самом деле его щеки оставались смертельно сухими. дофламинго нравилось подмечать эти крупицы боли, не удовольствия, впитывать их — и питаться ими, выпивая до самого дна. он устанавливал собственные правила и беспрекословно следовал им, будучи по-настоящему честным только с самим собой — и только в своих низменных желаниях, на самом деле, не считая их чем-то обыденным или грязным, зная, что если ему хорошо, то остальное просто не имеет никакого значения. росинант под ним — только способ это удовольствие получить, погрузиться в него; дофламинго двигался все быстрее и быстрее, пока медленно и неохотно растягивающиеся и расслабляющиеся мышцы поддавались напору. он получит свое удовольствие в полном объеме, даже несмотря на то, нравилось это все исключительно ему одному.

дофламинго выпрямил спину, облизывая губы: пот солонил кожу над верхней губой, заставляя все время облизываться, словно дикий изголодавшийся и разъяренный зверь перед своей растерзанной добычей; пот катился по его вискам и шее, собирался в капли, задерживающиеся на плечах. дофламинго сам натягивал росинанта на себя, продолжая рассекать его кожу на руках и бедрах мельчайшими порезами, заполняя собой полностью, не давая ни секунды передышки. его член почти не покидал сухого жара его тела; донкихот заботился только о том, чтобы ему самому было хорошо — а ему было до ужасного хорошо. подогретый животным возбуждением, собственной злостью и вязким запахом крови дофламинго просто не мог остановиться ни по своей воле, ни по чужой, будь то нападение на завод или крах всего надземного и подземного мира — плевать, сначала он сделает то, что ему было так смертельно нужно.

наклонившись к бедрам росинанта, он чуть сжал кулак — вместе с этим движением тонкая нить прорезала кожу, и капля крови скопилась вокруг нее, обволакивая, будто пряча; донкихот тут же подался ближе и длинно облизал ее, на мгновение прекратив двигаться.

потому что потом эта же самая нить как будто бы растворилась в воздухе, освобождая ногу. дофламинго знал, что коразон ничего не сделает, потому что не будет даже пытаться бороться со старшим братом в таком состоянии, потому, если бы он развязал ему руки, росинант остался бы лежать точно так же — приятная, сладкая истома подчинения, наслаждение контроля чужой жизнью, такой хрупкой, что достаточно неловкого движения одной нити, чтобы прервать ее. но дофламинго не собирался убивать.

он развернул росинанта на бок и перелег за его спину, придерживая ногу под коленом, задирая ее высоко, так сильно, чтобы коразон раскрылся еще сильнее. так дофламинго имел обширный доступ к беззащитной шее; руки и вторая нога оставались обездвиженными, и донкихот моментально вернул своим толчкам прежний темп, продолжая обращаться с росинантом, словно тот действительно был никем, только его игрушкой.

сцепить зубы на изгибе плеча казалось смертельной необходимостью. как только дофламинго сделал это, как только стиснул челюсти до яркой боли, он стал двигаться еще сильнее, раскачивая постель с дикими скрипами, заглушавшими его собственное дыхание. теперь он двигался свободнее, а значит — еще быстрее, и пульс в бешеном ритме стучал в его висках и ушах. дофламинго носом шумно втянул запах кожи росинанта; собрал весь его страх и боль, отвлекаясь от укуса, зарылся приторно— и фальшиво-нежно в его волосы на затылке, сдерживая гулкий смех, рвущийся из груди. росинант даже не представлял, в какой власти находился — и какая милость ему была оказана в данный момент. потому что дофламинго не мог думать ни о ком другом, кроме него. ни сейчас, ни потом; никого в жизни он не хотел так сильно и до беспамятства, никогда не хотел оставить на чьем-то теле столько печатей боли и подчинения, как на своем коразоне.

донкихот прикусил ему холку, совершенно не контролируя себя, как животное, и загнал свой член еще глубже, задирая ногу росинанта еще больше, натягивая его руки еще сильнее, чтобы больно было абсолютно везде — и это осознание заставляло плыть. дофламинго не мог продержаться больше, кончая сильно, до собственной дрожи, не расцепляя зубов и с низким рыком, потому что было смертельно хорошо, потому что донкихот так и остался внутри, не двигаясь, не давая коразону свободу от пут, только отпуская его ногу, чтобы ее за щиколотку, как будто бы по собственной воле, привязала новая нить. теперь он лежал за его спиной, поглаживая по животу рассеянно, успокаивая собственной сердце. хорошо. невозможно хорошо.

дофламинго отстранился — и росинант под давлением нитей снова оказался на спине. а донкихот получил эксклюзивное право любоваться творением рук своих, как настоящий архитектор чужих душ. в его безумном взгляде сквозило только обожание.

кошмары каждую ночь преследовали дофламинго. они, словно змеи, учуявшие страх, как голодные хищники, испробовавшие человеческого мяса, один раз придя к нему — больше не покидали, тугими кольцами сворачиваясь вокруг горла и не давая спать. донкихот по счастливой случайности мог отхватить пару-тройку часов неглубокого сна, прежде чем просыпался — или окунался в пучину бесчеловечного безумия. жаркие языки пламени облизывали его кожу, оставляя на ней невидимые шрамы и ожоги; стрелы раз за разом били в одни и те же места, пронзая плоть до кровоточащих и гниющих язв; маленький дофламинго в этот самый момент воззвал ко всей возможной ненависти, что была внутри него, раз и навсегда поставив крест на этом мире, перерождаясь и переставая быть человеком.

кошмары ходили за ним след в след, всегда дыша страхом в затылок; дофламинго что тогда, что сейчас просыпался взмокший и дрожащий; сначала его это пугало, он подолгу рассматривал свои ладони, считал пальцы, заземляясь о реальные и простые вещи. сколько бы верго не пытался оградить юного господина от мрачных гостей, ему этого не удавалось. потом, становясь старше, донкихот почти что привык — запивал свои мрачные жестокие сны вином, а если кошмары успевали докрутиться до убийства отца — ему приходилось в мире яви отплатить кровью за кровь. видеть кого-то сломанным и бездыханным было приятно, становилось легче, но на следующий день все повторялось снова. наверное, если бы в дофламинго не было драконьей крови, он бы попросту сошел с ума.

кроме верго в редкие моменты, никто не имел права видеть своего капитана в слабости пробуждения: мокрым и рассеянным после кошмара, с тенями под глазами, щурящимся навстречу солнцу, потому что без очков жить совсем не привык. дофламинго старался прийти в себя как можно быстрее, но никто и никогда не говорил, что ему было просто — никто в принципе об этом не говорил, ни один из его ближайших офицеров. все понимали, что это не то, с чем им по силам справиться.

когда дофламинго проснулся сейчас, он сразу же понял: что-то не так.

росинант все еще лежал рядом, при этом надежно зафиксированный. если после засыпания веревки, опутывающие ноги, перестали их сдерживать, давая полную свободу движениям, и тонкая нить исчезла с горла, то руки так и остались крепко привязанными, вынуждая лежать по струнке. коразон исчез и появился так внезапно, что теперь дофламинго хотелось контролировать каждое его даже самое маленькое движение. он приподнялся на локте, глядя в лицо своего брата — и его прошибло ознобом вдоль позвоночника. донкихот медленно сел, ероша свои волосы на затылке, прислушиваясь к разрозненным ощущениям, не в силах понять сразу, что не так: сердце билось ровно и спокойно, простынь и подушка под ним не были измятыми и влажными от пота, а руки не дрожали, пусть он и действительно только очнулся. донкихот попытался вспомнить, что ему снилось, какие видения уставшему мозгу посылала ночь, и с удивлением обнаружил, что не помнит ничего. его впервые за невозможно долгое время, кажется, за всю сознательную жизнь, за все то несчастливое «после», не мучил ни один из приевшихся кошмаров.

дофламинго не совсем понимал, как на это стоило реагировать. ему не хотелось вина, чтобы перебить терпкостью кислый вкус ужаса во рту; ему не хотелось оторвать кому-то голову, смывая образы матери и отца перед своими глазами кровью. ему впервые не хотелось ничего из этого, а был так спокойно, что впору было задуматься о собственной смерти — но глаза начали сохнуть от света, доставляя сильное неудобство, а значит, он жив.

он обернулся на росинанта, который, конечно, не выказывал внешне признаков боли из-за оставленных ему синяков или затекших рук. донкихот провел ладонью по искусанным бедрам, как будто бы по-хозяйски проверяя, сохранились ли следы с предыдущей ночи; поднял руку выше, трогая живот и грудь, будто в первый раз прощупывая шрамы и рубцы, трогая измазанную щеку, заправляя светлую вьющуюся прядь за ухо. дофламинго не смотрел в его лицо, не пытался разглядеть ненависть или любовь — сейчас его это не интересовало вовсе. пальцы огладили напряженные мышцы плеч перед тем, как веревки за запястий пропали. он взял руки брата в свои, поглаживая и разминая кисти и пальцы, давая возможность крови снова разойтись по венам. удивительно, что сейчас ему хотелось его отблагодарить.

с росинантом у него не было кошмаров. это совпадение, случайность? или злая шутка воспаленного сознания?

— тебе надо умыться и отправиться к себе, — холодно заметил дофламинго, довольно скоро прекращая свою нехитрую ласку, которая из-за грубых касаний была похожа на проверку годности товара к дальнейшей службе. примерно так проверяли рабов на невольничьих рынках. — и запомнить, что никакие подобные фокусы с твоей стороны не сойдут тебе с рук так легко.

дофламинго сел на край постели и обернулся на росинанта через плечо. отголосков кошмаров все еще не было. он нахмурился, вглядываясь в лицо брата.

— ты меня понял?