что такое страх, как не одна из граней бесконечного уважения? когда на коже оседает чужой испуг — разве это не одно из высших блаженств в этом мире? чужая жизнь в руках так и манит оборвать ее не в пример остальным, но исключительно по собственному ведению и хотению: в этом и заключалась вся прелесть рабов. никто не мог остановить дофламинго в его потрясающе жутких начинаниях, потому что когда в твоем кармане звенят монеты, твой угол зрения резко падает — и ты перестаешь замечать очевидные вещи перед своим носом. пока жиревшие мелкопоместные чиновники наслаждались подачками донкихота, не уведомляя, разумеется, дозор о передвижениях нумансии, не желая ссориться с таким видным человеком, сам дофламинго разворачивал свою сеть дальше и сильнее, укреплял связи, подписывал договоры на поставки любой экзотики, доступной ему, в том числе и человеческих жизней. он прекрасно знал, что нужно было тенрьюбито для собственного удовлетворения, а что — для перепродажи дальше; дофламинго был избирателен и четок, предпочитая на начальных этапах отслеживать все самостоятельно. его лейтенанты с удовольствием таскались следом, между собой продолжая в благоговейном молчании восхищаться дальновидностью и прагматичностью юного господина; несомненно, что они — тоже боялись, потому что страх оставался бесконечной основой всего. они сами — и требол, и верго — нашли его и вложили в крохотные детские ладошки дьявольский плод; а потом — преклонили колено в ужасе и восхищении от демонического создания, которого призвали в этот мир.

возможно, они, имея свой выбор, не сопровождали дофламинго дальше. иногда он давал право остаться на спайдер майлс, просто потому что кто-то уже на костном уровне срастил себя с этой помойкой; выбора не было только у росинанта. его коразон всегда был при нем вне зависимости от желания.

на этот раз рабы попались удивительные: ни одного косого или страшного, все стояли на коленях и в цепях, но старались прятать свой испуг глубоко внутрь. кто-то готов был встретить вердикт с молитвой на губах. обычные люди и так казались рядом с дофламинго крошечными, а в такой позе, еще больше подчеркивающей их ничтожное положение, казалось, одно точное движение его руки — и сотрет в порошок, не оставит ни единого следа. люди его команды, которых он взял с собой, удивлялись качеству будущих рабов: они оказались почти что без увечий и синяков, что говорило о слаженной работе и желании получить как можно больше денег от дофламинго. несомненно, он уважал такой деловой подход к мероприятию и всячески поощрял.

его эго всячески тешили подобные старания. ему нравилось, когда для того, чтобы привлечь внимание или благосклонность молодого господина, люди — не только его подчиненные — шли на поступки, противоречащие их естественной природе или привычному образу жизни. дофламинго за свой пока что недолгий век уже успел увидеть множество множеств чужих поступков, знал, как люди могут выделяться из основной массы ради достижения желаемого, даже если это оставалось банальной жаждой наживы.

— грузите их в трюмы грузового корабля. они все достаточно неплохи для того, чтобы выставить их на аукционе, — дофламинго выпрямился, перестав вглядываться в мертвенно-бледные испуганные лица. кажется, они еще не осознавали, что есть участь пострашнее смерти. донкихот широко улыбнулся: пусть он снабжал жалкие остатки драконьего племени новыми душами, это совсем не значило, что он отказался от желания сравнять мари джоа с землей. — пика рассчитается с вами.

дофламинго стоило бы уйти немного раньше. двинуться обратно к нумансии, ласковым жестом позвав за собой остальную команду: они бы повиновались, словно послушное стадо, но он задержался на несколько секунд — и застал зрелище необычайное. один из рабов, следуя за собственной отчаянной надеждой, рванул из оков, поднимаясь на ноги и нападая на одного из своих пленителей. накинув пирату на горло цепь, которой соединялись между собой кандалы на запястьях, он, наверное, хотел потребовать отпустить его, наверное, хотел потребовать свободы для всех них и права вернуться домой, к своим семьям, в родные места, где их ждали и любили, но не успел раскрыть и рта.

дофламинго не жалел средств для получения желаемого. он расходовал деньги на роскошные вещи, компенсируя обедневшее и осиротевшее детство; он расходовал время, чтобы выстроить надежные и крепкие сети своей подпольной паутины. он расходовал чужими жизнями так, словно те принадлежали ему по какому-то особому праву. несколько движений пальцев вытянутой правой руки — и нерадивый беглец вместе с несостоявшимся продавцом распались на несколько ровных дисков, которые, кажется, даже успели издать предсмертные хрипы. брызги крови разлетелись во все стороны, и под бесформенной массой плоти начала растекаться лужа. какая разница, богач ты или бедняк, когда все состоят из одного и того же?

дофламинго присел над ними, склонив голову набок. зрелище его не пугало и не восторгало; после того, как он отпилил голову собственному отцу, кажется, ничто не могло повергнуть его в настоящий ужас. крови действительно натекло много; пираты вокруг и рабы в ужасе замерли, даже, кажется, перестав дышать. все они внимательно следили за руками донкихота, прекрасно понимая, что тому достаточно пары секунд, чтобы превратить человека в это. никому более не хотелось повторить этой судьбы. не сейчас.

— закуйте их ноги. пика, — дофламинго обернулся: на лице была самая безумнейшая из его улыбок, — рассчитайся. минус один.
вид крови навлек на донкихота некоторые мысли. он выпрямился, кажется, нависая теперь над всеми ними тяжелой недоброй тучей. вот-вот должна разразиться гроза.

— идем обратно на корабль, мы закончили. — дофламинго сделал несколько шагов, а затем замер и снова повернулся. сейчас его взгляд был устремлен только на одного:

— коразон. за мной.

без своей шубы дофламинго не чувствовал себя ни лучше, ни хуже — он просто становился другим человеком. часть неизменного образа, его характерная черта — внешние показатели проявления его неуравновешенной ненормальной сущности; вокруг донкихота начинал вращаться его собственный мир, сотканный из крови и боли; с самого детства этому светловолосому ангелочку из мари джоа было будто предсказано, выложено трупами собственных родителей его будущее. дофламинго не собирался жалеть ни об одной жизни, положенной на алтарь собственных планов и амбиций. им, как древним богам, требовались жертвы, бьющиеся сердца, сложенные в богато украшенные плетеные корзины. что такое одна никчемная душа по сравнению с его благородной и великой целью?

иногда ему казалось, что люди вокруг совершенно не понимают его. а стоило ли вдаваться в подробности? важно только лишь то, что все беспрекословно выполняли его приказы, не мешали планам и не лезли не в свое дело. так он чувствовал себя в относительной безопасности: знать, что тебя любят, и знать, что тебя боготворят и боятся, — совершенно разные вещи.

дофламинго бросил на росинанта внимательный взгляд. ему нравилось молчаливое участие брата в каждой их вылазке: тот казался смиреннее всей его команды вместе взятой, и это приятно грело душу, заставляло все внутри сжиматься от приятного предвкушения. он ведь такой же, как и старший брат — он выдержит все и даже больше, сколько всего им пришлось пройти в детстве и сколько еще предстоит совершить.

— что ты думаешь об увиденном тобою зрелище? — дофламинго пихнул в сторону росинанта листок пожелтевшей бумаги и грифель на случай, если ему захочется высказаться; сам же плеснул себе в бокал вина и моментально выпил, выводя свою злость и нервное возбуждение на совершенно иной уровень. внутри дофламинго горел жар недавнего убийства; кажется, оно так сильно разогнало кровь по венам, что он вполне мог обойтись без алкоголя. но бешеное нутро требовало разрядки; впрочем, он вполне научился не только мириться и жить со своими демонами, но и подчинять себе из ненормальный  нрав. — считаешь, что я должен был поступить мягче? может, дать ему корабль и отпустить?

каюту капитана буквально разрезал его смех. слишком громкий и слишком заливистый; дофламинго входил в раж, разгоняя самого себя своими же словами нарочно, зная, как он действует на окружающую среду вокруг себя. все помещение словно становится меньше по сравнению с ним, даже лишенном своей объемной розовой накидки. под очками блестят жаждой и бешенством светлые глаза; такие, наверное, бывают только у самых настоящих монстров, которые своими руками прорыли себе порталы из ада на землю. он чувствовал под ногами легкую качку; нумансия отошла достаточно далеко от берега, а это значит, что никто не смел побеспокоить капитана без спроса — увиденная сцена жестокости и правосудия дофламинго отложится у них в голове еще одной причиной беспрекословно выполнять команды. донкихот не жалел никого, кто переставал приносить ему пользу или начинал доставлять проблемы. он имел контракты со слишком важными клиентами, чтобы из-за чьих-то самоотверженных планов их подводить.

— иногда я думаю, что уделяю этому слишком мало времени. рабы должны знать, что со мной такие фокусы бесполезны; они должны бояться и радоваться тому, что я оставил их в живых, как ты считаешь? — на стол, прямо возле большой карты гранд лайна, легли очки. дофламинго потер переносицу и нажал пальцами на прикрытые веки, возвращая глазам чувствительность к обычному освещению. в его каюте всегда были опущенные до половины шторы — это позволяло контролировать комфортную обстановку для своего капитана. — это ведь деньги. не мои. наши. всей семьи донкихот.

дофламинго быстро преодолел расстояние между собой и росинантом, но смаковал каждый шаг, словно хищник, державший свою жертву на последнем издыхании. он обошел младшего брата, подпирая его поясницей к столу, заставляя опуститься на ворох бумаг, в числе которых лежал листок для коразона. если бы донкихот задумывался о том, раздражает ли его безмолвное подчинение брата, то ответ был бы: нет. ему нравилось, что росинант просто ему не мешал.

пальцы легли на разукрашенные щеки. одной рукой дофламинго сдавил его лицо, другой — стиснул бедро сквозь ткань штанов. в его глазах полыхал настоящий пожар, способный похоронить под собой не только нумансию, но и все моря, известные человечеству.

— какой ты сегодня послушный, — улыбка разрезала полумрак комнаты. — стерпишь все, что я тебе дам.

когда во время шторма в самую середину бурю бьет молния, и по небесам разносится оглушающий громовой раскат — вся природа, кажется, на миг затихает, замирает само время под напором настоящей стихии, неподвластной никаким изменениям мира. дофламинго чувствовал себя примерно так же: оглушенный смелостью и заявлением, он встал, как вкопанный, во все глаза глядя на младшего брата. никогда в нем не находилось сил и стремления просить о чем-то подобном, останавливать донкихота от его порывов; вся злость, скопившаяся внутри, растворилась, как ветер, что разогнал, наконец, яростную бурю. дофламинго так сильно удивился, что сделал шаг назад, оглядывая росинанта: тот не выглядел особенно, все так, как привычно, как — каждый день, одно и то же, раз за разом. смешной грим на лице, растянутая помадой улыбка. его брат — все такое же нелепое отражение самого дофламинго, как в испорченном зеркале; ненадежное, на него можно было положиться разве что в делах, где стоило просто молчать. это не верго.

дофламинго все еще хмурился. необъяснимое раздражение заняло место нахлынувшего удивления; кто же он, интересно, такой, чтобы приказывать ему, как себя вести? он действительно подумал, что ему захочется играть по чужим правилам? новая порция навязчивой злости, зудящей, как пчелиный улей, не дававшей ему покоя с самого инцидента с рабом. он начинает терять хватку? его будут переставать бояться? его влияние вдруг иссякнет, и все особо осмелевшие под командованием их глупых капитанов начнут думать, что против донкихота дофламинго можно выступить, можно сломать его железную волю и разграбить все налаженные торговые пути? а потом какие-то хваленые убийцы, думая, что во время сна дофламинго уязвим, придут его убивать за те мучения, что он доставил их семьям? наивные.

дофламинго оскалился в улыбке, делая шаг назад. всего одно движение, чтобы дышалось легче, чтобы горло перестало стягивать подступающей руганью. ему нужно выпить, — донкихот протянул руку, делая несколько глотков вина. оно всегда было в прямом доступе и без ограничений; дофламинго только так мог справиться со всеми своими приступами. в просьбе росинанта нет ничего опасного и предосудительного. он просто не хочет так, как было; дофламинго в любом случае взял бы свое, даже если младший брат начал бы сопротивляться. он мог делать это сколько угодно раз, но всегда — тщетно. напору дофламинго было подвластно все: и чужая плоть, расступающаяся перед ножом, так правильно лежавшем в ручке восьмилетнего ребенка; и пути к завоеванию моря; и пути в умы и перепуганные души мировой знати. за что бы ни брался донкихот дофламинго — все удавалось в лучшем виде. поэтому он был таким надежным в подпольном мире; поэтому его так сильно боялись и так сильно хотели к нему в команду; поэтому ему удалось сколотить хорошее состояние.

росинант подчинится ему, как жертва подчиняется хищнику, сжавшему в крепком захвате зубов ее тонкую шею. одно случайное движение — и тонкие полые кости переломятся, забирая жизнь.

— все в порядке, значит, — дофламинго хмурился, дойдя обратно до стола. от него немного пахло вином, легкой кислинкой винограда с плодородных земель в норт блю. он придирчиво осмотрел брата, пытаясь найти в нем признаки лжи, но ужимки росинанта были ему привычны. что ж, хорошо, в этот раз он позволит правилам немного измениться.

для просьбы брата стол — не был самой подходящей поверхностью. на нем стояла посуда из тончайшего стекла с позолотой, которая при одном неосторожном касании разлеталась на осколки; дофламинго взял за руку, даже контролируя свою хватку, проникаясь этой странной идеей. он вел росинанта к кровати, чтобы улечься самому и уложить его рядом; взгляд дофламинго блуждал по нему с нескрываемым интересом и любопытством. в какую же игру он хотел с ним сыграть? неужели ему действительно стал интересен секс? донкихот не верил никому в своей жизни так сильно, как себе, но при это довериться росинанту сейчас — в чем же была опасность? если придется, нити разрежут ему вены и артерии по всему телу в считанные секунды, и ему не удастся сделать даже вздоха для того, чтобы попрощаться со своей жизнью.

— тогда я хочу, чтобы ты разделся, а после — раздел меня.

это зрелище могло быть действительно завораживающим. дофламинго не дергал его, не рвал одежду и не привязывал; росинант не плакал и не размазывал краску по своему лицу, стараясь осушить влажные дорожки. он тянулся сам — и это подкупало.

дофламинго прислушивался к своим ощущение с троекратным усилием, как будто бы использовал те органы чувств, что до этого момента блаженно спали спокойным сном; он, кажется, никогда не был нежным и добрым, никогда не откликался благодарностью на какие-либо проявления слабости в свою сторону. подчиниться — значит, сломаться, значит, предать самого себя и изменить своим принципам; получается, росинант действительно своей преданностью заслужил все это? получается, его синяки — это искупление за былое, и оно уже достигнуто? больше ему не нужно делать росинанту больно, чтобы убедиться в его безропотности? больше не нужно усыпать его бедра болезненными укусами, чтобы при малейшем движении его коразон вспоминал о нем? донкихот врал бы себе, если бы действительно решил, что это не так, но что-то от одной этой незначительной — и такой весомой — просьбы неуловимо изменилось; что-то повисло в воздухе, к чему боялся прикоснуться даже самый страшный пират во всем норт блю.

он послушно — это слово прежде было неупотребимо к дофламинго; он был капризным и своенравным даже в самом детстве, молча снося и благости, и горести своей жизни; — поддавался росинанту, давая ему возможность сделать так, как хочется. касания, казалось, обжигали сильнее удара ножом; донкихот подставлял руки, когда коразону требовалось стянуть с него рубашку, и не помогал ему, не рвался вперед, когда тот раздевался сам. новые правила игры заставляли его прислушиваться к каждому шороху и физически ощущать каждую секунду проведенного с росинантом времени, которое теперь казалось тягучим и отчего-то теплым, как горячий мед. в нем можно было увязнуть, как в жидком янтаре, и остаться насовсем, как сделали его мать и отец — оба застывшие в мгновении по воле совсем разных богов. дофламинго смотрел на росинанта, корпящего над ним, старательного и такого принципиально не смотрящего в глаза — куда угодно, но только не туда, — и, наверное, мог сравнивать с приготовлением мертвого к погребению, а брата — жреца неведомого культа, собирающегося облачить его в тугую повязь бинтов.

но, в отличие от всех существующих или нет богов, дофламинго был на этой земле — и он был жив.

перевернуться не составило никакого особого труда. вот так, сверху вниз, было гораздо удобнее и привычнее; вот так донкихот чувствовал, что к нему возвращается ощущение контроля над ситуацией; так вязкий морок развеивался, уступая место четко осознанным желаниям. но он не забывал просьбу росинанта.

потому, когда руки потянулись к белью, дофламинго снял его осторожно, отбрасывая к остальной одежде. сам он пока что не спешил избавляться от всего, решив сосредоточить внимание на другом: склонился к росинанту, оставляя сухой, уверенный, но поцелуй — не укус — на его плече, медленно опускаясь в своих ласках ниже. младший брат по комплекции не сильно отличался от самого дофламинго, но всегда сутулился — и из-за этого казался еще меньше. россыпь шрамов целовать было интересно, необычно; донкихот не мог дать более точного впечатления об этом; свое звериное нутро приходилось жестко и сильно держать на поводке, чтобы та не сорвалась, не затопила желаниями «взять» и «сделать больно» чужой и без того изменчивый и податливый к жестокости разум. дофламинго прочертил поцелуями, казалось, множество линий по плечам, груди и бокам росинанта, не просто не причиняя ему боли, но и давая возможность почувствовать нежность — пока у него были на это желание и силы. дофламинго, закрывая глаза, вспоминал неровные буквы, и его буквально отбрасывало назад. в нем достаточно вина, чтобы расслабиться, но недостаточно, чтобы окончательно забыться.

отстранившись от младшего брата, дофламинго выпрямился, теперь раздеваясь сам. здесь уже можно было не соблюдать предложенные росинантом правила и не церемониться с собой, потому штаны и белье полетели бесформенным комом ткани туда же, в общую кучу.
донкихот возвышался над росинантом, как делал уже множество раз до этого и будет делать множество раз после; желание завладеть им снова прилило к голове, затмевая рассудок, все еще трепыхавшийся в надежде вернуть дофламинго в ту колею, которую он начал себе прокладывать. рука его опустилась коразону на горло; он безумно хотел сомкнуть пальцы и в очередной раз доказать свою силу и власть, прошептать, что не его брату указывать на то, как себя вести. укусить его, больно заявляя свои права, чтобы из глаз росинанта прямо по накрашенным щекам полились слезы, но остановился. он погладил ладонью горло, поднял руку выше, с нажимом проходясь большим пальцем по губам, а потом опустился всем телом чуть ниже, как будто растворяя свою угрозу в интимном полумраке капитанской каюты и легком, мелодичном звоне посуды на столе.

— тогда придется повозиться.

дофламинго развел бедра в сторону и потер пальцами между ягодиц. сухая и горячая кожа как будто бы просила новых прикосновений, а росинант был напряжен, словно каменная глыба. если он так и будет себя вести, ничего не получится. но теперь в нем взыграло живое: он сможет сделать так, чтобы его младший брат отозвался на каждую его следующую ласку.

— расслабься.

дофламинго молчал. казалось, что любое его слово утонет в океане за окном — не стоило даже пытаться, не стоило даже тешить себя мыслью о том, чтобы снова попробовать взять все под собственный безоговорочный контроль. ему с огромной тяжестью, словно его вдоль позвоночника придавливало невероятным весом всех гор мира, мешая даже вздохнуть лишний раз, удавалось направлять всю свою энергию в другое русло; он концентрировался, не давая гневу выплеснуться через край, окрашивая руки в красный. его чувства — инстинкты — были сильны, но дофламинго считал себя сильнее и не смел подводить собственное мнение. это было бы похоже на казнь, когда ты сдаешься и даже не пытаешься бороться с тем, кто тебя породил на этот свет.

росинант был все так же предельно спокоен, как и в любой из прошлых разов. дофламинго не думал о том, должно ли ему нравиться или нет, возбуждался ли он и испытывал толику хоть какого-либо удовольствия; но сейчас ему как будто бы захотелось замедлиться еще больше, обращая внимания на множество деталей, которым он никогда не придавал значения, потому что не было на то никакой необходимости: например, что кожа коразона была так же горяча, как и у самого дофламинго, несмотря на то, что тот почти не менялся в лице; что дыхание его было чуть чаще обычного, а сердце билось гулко, так, что даже прислушиваться не приходилось, чтобы отсчитать пульс — от страха, не иначе. но и сам росинант, кажется, был в достаточной степени благодарен за то, что дофламинго — вынужденно — замедлился, иначе сложно было назвать, как тот потянулся к нему, прихватывая руку за запястье. всего лишь на одно мгновение донкихот позволил своей несдержанности вырваться наружу, едва заметно скалясь в желании перехватить инициативу в любых из последующих действий, но снова сдержался, наблюдая за младшим братом во все глаза: вид губ с размазанной помадой, так послушно смыкающихся вокруг пальцев, выбил из него дух; пусть росинанту было совершенно все равно на то, что он делал, потому что лицо коразона оставалось похожим на испорченную неумелым художником фарфоровую маску — и одновременно на произведение искусства, застывшее в вечности, дофламинго почувствовал что-то глубоко внутри себя — и внизу живота, — что обдало его жаром куда более мягким, чем обычно, как будто огонь не собирался сразу же оставлять угли от них обоих, а нечаянно приласкал, прежде чем поглотить без остатка. когда росинант перестал держать руку, ничего не случилось, потому что ощущения для дофламинго стали внезапно так же важны, как и сами действия; кажется, у него смертельно пересохло в горле; кажется, все это — глупая иллюзия. он сам подался вперед, ближе, чтобы нависать сверху грозной тучей, но при этом все еще совсем ничего не делать, не двигаться, а просто смотреть. еще несколько секунд дофламинго просто не отрывал взгляда, словно завороженный каждым чужим движением, а потом — сам двинул пальцами глубже, проверяя податливую и горячую мягкость языка, нажимая, доказывая свою все еще абсолютную и непоколебимую власть, но при этом дальше не напирая, просто ловя каждое движение так жадно, словно видел впервые. он действительно — смотрел.

росинант был послушным, и это злило: дофламинго мог справиться и без этой жалкой помощи себе, но вовремя остановился, сумев лишь дернуться слишком резко. ему не хотелось разрушить это постепенно возникающее напряжение, больше похожее на затягивающее их обоих болото, из которого совсем нет выхода. им не выбраться из этого зыбучего песка. дофламинго предпочитал обманываться, что он еще хоть что-то контролирует, но нет, в этом не было ни капли правды — он сам стал заложником своих желаний.

бедра росинанта буквально дразнили белой кожей. на них должно было сиюминутно оказаться огромное количество следов от зубов и синяков, оставленных с одной-единственной целью: доставить зубодробительную боль, от которой на глазах выступят слезы, потому что росинант не мог ни вздохнуть, ни застонать, ни попросить его остановиться в моменте — значит, дофламинго должен сторицей получить на свои действия реакцию иного рода, такую же искреннюю, как любая гримаса на лице росинанта: редкий гость, но такой до страсти желанный. только дофламинго не торопился. обуянный множеством эмоций и желаний, он действительно сжал бедро над коленом пальцами, но не так сильно, как мог бы, что кода лишь едва-едва успела побелеть, совсем незначительно, он так как будто бы не привык и совсем не умел. дофламинго опустился немного ниже, оказываясь росинанту на уровне груди, и прикусил его плечо, снова не оставляя при этом ровно полумесяца краснеющих выемок из-под зубов, только словно придерживая, пока пальцами толкнулся вперед, между крепких ягодиц. там кожа была сухой и горячей, так хотелось наплевать на все эти церемонии и просто вернуться к своему привычному ритуалу боли и удовольствия, к ритуалу поклонения самому себе, но коразон его просил — просил… дофламинго с огромным трудом взял себя в руки, возвращая каплю холодного рассудка своему затуманенному желанием мозгу, и потерся о шею брата носом, задевая кадык.

— расслабься еще немного.

пальцы не могли свободно двигаться внутри, росинант зажался то ли с непривычки, то ли еще по какой-то причине, донкихоту неизвестной, но дофламинго не стал раздирать чужие мышцы, а просто остановился на несколько секунд, давая привыкнуть. он не знал, откуда в его голове такое руководство, но просто делал так, как ему представлялось вкупе со словами «аккуратность» и «нежность». тут и не пахло никакой романтикой, просто дофламинго не переставал повторять себе в голове, что росинант его просил — и это давало каждый раз отрезвляющую пощечину, зля зверя внутри сильнее, но продолжая держать его на короткой цепи.

донкихот при всем своем терпении, которое, впрочем, отсутствовало как данность, не смог бы ждать больше. он подготовил росинанта как только мог, прислушиваясь к реакциям его тела, замечая, когда тот зажимался снова, а когда — расслаблялся. ловя взглядом его неаккуратные вздохи, каждый раз представляя, как вгрызается в гортань и вырывает оттуда трахею, как заставляет его задыхаться и захлебываться в крови, пока огонек жизни в глазах неумолимо гас. в какие-то минуты казалось, что он на самом деле готов это сделать: демон внутри разошелся не на шутку, потому что его упорно не выпускали, не давали свободы для гнева и ярости, потому что посмели указывать, что делать, а что — нет. дофламинго боролся с собой каждую секунду, потому, когда он все же отстранился, казалось, что следующее движение его руки перережет коразона пополам. но этого не случилось.

донкихот навис над ним снова, заглядывая в глаза, но совершенно не пытаясь там ничего разглядеть для себя самого, только — отражение собственного взгляда, упрямого и почти что жестокого, и придержал торой рукой росинанта за бедра, приставив член к хоть и немного и неумело, но растянутой дырке. от собственного желания он задыхался не только из-за долгого томления и ожидания, но и потому что тело обманчиво считало, что сейчас вся та злость, что клубилась внутри него грозовыми тучами, выйдет наружу, устраивая в капитанской каюте настоящий шторм. дофламинго обманывал и себя, и свой организм, потому что первое движение на удивление получилось аккуратным, медленным и мягким, пусть и достаточно уверенным. он с таким трепетом даже не убивал людей, но с росинантом сейчас — все иначе.

— тебе очень идет, мой коразон.

все это было сродни предсмертной агонии, продленной до самой бесконечности. дофламинго хотелось растянуть это еще больше и дальше — до невозможности, когда терпеть станет невозможно, и звериное сердце станет глухо к любым другим просьбам; ему хотелось закончить все как можно скорее, потому что отсутствие терпения скручивало внутренности, требуя жестокости и жесткости. все эти полунежные-полумучительные объятия были ему чужды настолько, что хотелось содрать с себя кожу, словно она — нечто до противного чужеродное. дофламинго не мог чувствовать так много, не мог оставлять право на управление собой другим людям; все, что происходило сейчас, раскаленным лезвием водило по его горлу и внутренним органам, мешая дышать и слышать. у него как будто бы ныли челюсти, призывая схватить зубами самый лакомый кусок и оторвать с кровью, даже не жуя, но лишая жизни, показывая, что он все еще способен на подобные поступки. все тело противилось, казалось, донкихот двигался куда медленнее, чем планировал изначально, трогал и придерживал без естественного себе же желания оставить множество синяков и ссадин на этом и без того истерзанном теле. кожа росинанта прекрасно отражала внутреннее состояние дофламинго, как холст — настроение художника. в ясную погоду полотно рассекали только старые зарубцевавшиеся шрамы, но в шторм — множество новых пятен окропляло его, как капли крови на белой простыне — или красная помада, погано размазанная с таких же поганых губ.

дофламинго, впрочем, совсем не спешил. его движения, кажется, стали подчинены маятнику, единому ритму; он был зол до взмокшей спины и вздувшейся на лбу вене, как бывало только тогда, когда что-то кардинально шло не по его плану. каждая секунда ломала и выстраивала заново, каждая мысль контролировалась донкихотом — это невозможно, где-то точно выстрелит в ущерб. росинант всегда был для него средством для расслабления и утверждения безоговорочной власти не только в норт блю, но и на гранд лайне; теперь же, когда и с ним приходилось следить за каждым движением, поворотом головы, то некуда стало девать накопленную внутри злость, готовую смертельным разрядом тока пустить под воду всю нумансию, не давая шансов на спасение ни единой душе.

он схватился за деревяшку, отняв ладонь от росинанта, и та натужно скрипнула, щелкнула, распадаясь на несколько отдельных частей; щепки безжалостно осели на влажной от пота ладони, и дофламинго не постеснялся вытереть ее о рубашку росинанта, улыбаясь, все равно находя баланс внутри себя через причинение боли и унижения, даже если не напрямую. росинант дрожал под ним, притягивал к себе и щупал, словно пытался либо схватиться, безрезультатно надеясь на какое-либо мифическое спасение, либо утянуть с собой в самые глубины ада, даже не подозревая, что дофламинго для младшего брата именно там уже приготовил самое лучшее местечко. возможно, он старался нащупать что-то, что раньше упускал, и донкихот с радостью предоставил ему подобную возможность, прижимаясь сильнее, укладываясь ближе, вплотную, чтобы терся еще и животом о живот. коразон по-прежнему не был возбужден, и это по-прежнему никоим образом дофламинго не волновало; он чувствовал влагу пота, чувствовал каждый шрам и неровное дыхание. его движения внутри стали быстрее лишь на самую малость, потому что он все еще обещал не делать больно росинанту, потому что у него получалось, пусть и на немного, но сосредоточиться на чем-то другом: размазанной помаде, блестящих глазах или растрепанных, совсем как у него самого, волосах; можно было отметить, что росинант действительно сильный и притягивал дофламинго к себе с чувством, которое любой наивный юноша принял бы за страсть, но это было натуральное отчаяние, от которого так сильно пахло безысходностью, что можно было попробовать на вкус.

дофламинго глубоко втянул воздух, проникаясь чужим отчаянием, и прихватил коразона за бедра, поднимая их еще немного выше, меняя угол проникновения, чтобы загнать член не быстрее, но глубже. ему все еще, помимо прочего множества чувств и удовольствий, хотелось простого физического удовлетворения; донкихот поднял бедра росинанта еще больше, почти что укладывая его на лопатки, сдвигая ближе к себе, чтобы лишить дополнительных точек опоры, чтобы тот хватался за его руки и надеялся только на то, что старший брат не подведет и не уронит — чтобы видел только в одном нем, в дофламинго, свое безоговорочное спасение и неминуемую гибель, потому что все на свете зависело только от него одного. донкихот не был слишком быстр и резок, но, входя полностью, до влажного шлепка о чужое дело, он ненадолго замирал, смакуя горячую узость, наслаждаясь тем, как росинант все еще был послушен к нему, пусть и не испытывал ничего другого.

ему казалось, что за окном снова, в который раз, начинается шторм. дофламинго не мог понять, что с ним не так: то ли изо всех сил сдерживаемые чувства готовы выплеснуться гневом и болью, то ли они же давят изнутри на стены его замка, и хрупкая штукатурка валится, погребая под обломками его самообладание. его дыхание прерывистое и резкое; дофламинго смотрит на росинанта под собой и, кажется, совсем его не видит. его до сих пор окутывает благодатный жар чужого тела, и изо всех приходится напрягаться, чтобы почувствовать во внешней среде что-то еще, кроме этого. это действительно что-то необъяснимо новое; дофламинго же, как любитель периодически баловать себя искушениями, поддается на очередное. его тянет сделать то, чего он раньше никогда не пробовал; запретный плод не просто сладок, но состоит из меда и вина. у него кривая размазанная ухмылка и сухой взгляд. если бы росинант мог, то давно прожег бы в груди старшего брата дыру, залил бы его кислотой, чтобы бешеное сердце наконец остановилось. но он никогда не мог дофламинго отказать, а сам дофламинго хочет взять от росинанта все, что тот может ему дать, даже если любезно и любовно придется выжать его досуха.

дофламинго не вышел из него. он выпрямился, глядя на брата сверху вниз, но больше никаких движений не делал. он уловил странный порыв своего сознания, а затем — тела, и отказывать себе или ограничивать желания было абсолютно не в его стиле. ему хотелось забраться дальше, откусить кусок куда больше предыдущего, чтобы потом просто захватить все. дофламинго любил уничтожать на своем пути, но для того, чтобы уничтожить, необходимо было полностью подчинить.

на его губы сама налезла непрошенная улыбка, больше похожа на звериный оскал. нет такого хищника на всем гранд лайне, чтобы по жадности сравнился с ним; как бы ни были страшны остальные пираты, великое их множество, все они — жалкие и ничтожные по сравнению с ним. дофламинго плавно входил в размах своего безумного величия; он шаг за шагом, постепенно и планомерно, двигался к поставленной цели, и как удачно, что росинант вернулся — теперь он был заодно, соучастником каждого преступления пиратов донкихота, молчаливым потворцем, как и все остальные на нумансии. никто не был способен остановить его, да и не хотел. дофламинго — золотое божество, идол на жертвенном камне, и он мог услышать только когда перед ним преклоняли колено.

впрочем, с росинантом все было несколько иначе с самого начала. у младшего брата никогда не было доступа к сердцу и разуму, но он всегда мог хотя бы попробовать достучаться своими молчаливыми и нелепыми просьбами. это всегда так абсурдно трогало, и дофламинго, пока ему было интересно и весело, играл в эту игру. в конце концов, правило крови придумал именно он.

— не закрывай глаза, — голос был негромок, но достаточно настойчив. дофламинго прихватил подбородок росинанта и повернул его голову к себе, склонившись над ним. кажется, брат выглядел растеряннее, чем обычно. захотелось нагло воспользоваться этим, довести дело до абсолютного конца, заставить росинанта привязаться к себе еще сильнее. он наклонился ниже, укладываясь грудью на грудь, все еще помня своего опрометчивое, но такое страстное желание быть нежнее. впрочем, жаловаться совсем не приходилось: ему самому, несмотря на все, очень понравилось.

член росинанта сначала просто проскользил по ладони. он не был до конца возбужден, но и не так холоден, как обычно. дофламинго сам задышал тяжелее, толкнулся чуть глубже, продолжая заполнять теплое растраханное тело собой, заставляя его будто против собственной воли привыкать к напору снова. он рассматривал брата вблизи: его нелепый макияж, светлые ресницы, прилипшие ко лбу пряди волос. так похож на него — и настолько другой. приятно, что дофламинго никогда не интересовался чужим мнением по поводу происходящего в его каюте за закрытыми дверьми.

пальцы сомкнулись сильнее. дофламинго начал двигать рукой в такт дыханию росинанта, прижимаясь носом к его виску, улыбаясь широко — сам получал невероятное удовольствие от картины перед собой. его младший брат так неожиданно, но очень приятно открывался для него совершенно с другой стороны. и даже если бы дофламинго захотелось, он бы не смог остановиться — такая жестокость даже с его стороны недопустима.

дофламинго ласкал так, как ласкал бы себя, но чуть мягче: росинант в детстве всегда был предельно трогательным мальчиком, у него даже кожа, кажется, чуть нежнее, и ростом он чуть ниже. это различие в мелочах забавляло; к тому же, младший брат искренне просил его не делать больно, и приходилось до конца следовать обещанному. впрочем, это не значило, что дофламинго не мог добавить немного от себя. он ощутимо прикусил ухо росинанта и широко улыбнулся. ладонь по члену скользила увереннее, быстрее, выбивая все новые и новые вздохи. он почувствовал движение рук на своих плечах и спине — кажется, все делалось правильно.

— надо же, как ты хочешь еще, — дофламинго хрипло засмеялся, проведя языком по взмокшей крепкой шее младшего брата. — не могу поверить, что ты всегда скрывал от меня эту жадность. такой послушный и хороший мальчик, роси, теперь я буду знать, как тебе нравится. — он оскалился, говоря все это хриплым полушепотом, не переходя грань чужого дыхания. рука двигалась еще быстрее: больше он не церемонился. — ты такой красивый. как жаль, что я не могу услышать, как ты стонешь мое имя. все свои сокровища я бы отдал только за это.

терпение — благодетель несчастных и трусливых. дофламинго, как настоящая морская стихия, неподвластная никому, даже несчастным дозорным — брал свое: неуемно, жадно, не оставляя никому крошек и объедков за собой. он неустанно шел к поставленной цели, он был тем человеком, на пути у которого до невозможности страшно оказаться. он подминал под себя любого, и неважно: слабее ты или сильнее; к каждому был свой подход, но неизменно оставалось только одно.

дофламинго получал то, что хочет. а если это не случалось сразу, значит, он просто выбрал неверную дорогу.

ростнант лежал перед ним такой открытый и беззащитный — дофламинго даже отстранился немного, любуясь им, наслаждаясь. младший брат ослабел, не в силах больше сопротивляться, но это было нечто иное, кардинально отличное от того, что случается с ними после хорошей драки [избиения]. раскрасневшиеся щеки, обкусанная помада на губах — все это добавляло пошлого и одновременно невинного очарования; росинант все еще приходил в себя, после неожиданного удовольствия, а дофламинго уже понимал, что подсадил коразона на крючок, но еще не до конца осознавал, что на этот же крючок попался он сам. маленькая тщеславная слабость; теперь донкихот захочет видеть младшего брата таким раз за разом, не прекращая, и не будет спасения ни в кулаках, ни в разбитых бутылках. дофламинго ведь всегда получает все, что ему угодно, получит и это, будет владеть жадно и безраздельно, оберегая свое самое дорогое сокровище — чувства младшего брата.

губы растянулись в улыбке. дофламинго протянул руку, вытирая испачканную ладонь о богатое покрывало, безвозвратно портя ее. ничего страшного, это всего лишь жертва на благо высшей цели, куда более важной, чем украшение собственных покоев. он осмотрелся вокруг, отмечая с некоторым удивлением, что сейчас масштаб разрушений куда меньше, чем при привычном сексе с братом; да и лицо, и руки росинанта не украшены таким количеством ссадин и синяков, как это было в прошлые разы. на секунду дофламинго задумался, не теряет ли он интерес, и лучше бы, наверное, так, чем новый огонь одержимости, настоящее пламя алчности, загоревшееся в его глазах. если не так, но иначе, то получается в сотню раз интереснее. теперь его будет гнать, словно плетью, разгорающийся костер любопытства: заставить росинанта снова и снова испытывать эти эмоции, по-другому, но с тем же финалом, в другой позе и месте. дофламинго не переставал улыбаться, наслаждаясь потом собственных идей; он медленно выпрямился, погладив росинанта по часто вздымающемуся животу. несомненно, младший брат пребывал в шоке, возможно — его, словно кокон, окутает чувство вины, но дофламинго, как капитану корабля, было все равно на душевные стенания своей команды. его вели более высокие цели.

— каким ты можешь быть, — дофламинго протянул чистую руку, касаясь сухими подушечками пальцев щеки росинанта, размазывая несчастную помаду по его лицу еще сильнее, чтобы он запомнил, чтобы навсегда в своей памяти запечатал момент, когда боль для него сменилась на удовольствие, когда он променял свои убеждения на зов плоти. донкихот огладил подушечкой большого пальца губы коразона, легко оттянув нижнюю, отмечая, что он все еще волен сделать с ним все, что только заблагорассудится.

донкихот все еще не двигается, не выходит из него, наслаждаясь постепенно угасающим жаром между ними, ловя последние отголоски тепла, словно подставляясь под последние лучи закатного солнца, прежде чем ночь щедро одарит их всех прохладой. он склоняется к младшему брату еще ниже, только сильнее прижимая его к кровати, но подается к уху ближе. оскал с его рта не пропадает никак, и сложно понять, что это: улыбка радости, удовольствия или сигнал хищника к нападению.

— мне понравилось, коразон. ты был хорошим мальчиком.

дофламинго наконец-то двинулся назад, сделав один небольшой шаг, но освобождая росинанта от плена тяжести собственного тела, давая ему свободу в передвижениях. протянув руку, он схватил бутылку вина, что стояла рядом, и зубами откупорил ее, делая несколько жадных глотков, утоляя жажду и выгоняя из груди странное, щемящее чувство — это привязанность? жалость? в любом случае, сейчас этому не было места.
но по-другому уже не получалось. росинанта, к удивлению и печали дофламинго, перехотелось бить. он посмотрел на шевелящегося брата и кивком головы указал на постель.

— сегодня ты спишь со мной. даже не думай попробовать уйти куда-нибудь. — дофламинго знал, что росинант не ослушается его. дофламинго знал, что он покорно примет свою судьбу, как было множество раз до этого. и этим младший брат ему нравился больше остальных: предсказуемость, преданность и принятие. иначе бы он, не задумываясь, убил его, как последнюю чумную собаку.