ее губы едва коснулись его щеки, так легко, что не оставили бледно-розового следа от помады. она оставалась безупречной, даже когда мир рушился, словно только так могла чувствовать себя цельной в груде каменных обломков и недолюдей, которыми было полно их королевство. принцесса джермы была взволнована, и если рейджу позволила даже капли этих эмоций отразиться на своем лице, то санджи стоило самое время паниковать.

они давно стояли в норт блю, никогда не жаловавшим ни гостей, ни местных ясным небом над головой и солнечными деньками. под ногами у санджи была мощеная бетонная дорожка, истоптанная тысячей солдат, и такой же камень грозился упасть на него сверху. на горизонте медленно, неминуемо рождалась холодная, как и все в норт блю, буря, пока рейджу вела его под руку в порт. там их дожидался один из ее кораблей и маршрут, по которому флот из джермы никогда не ходил.

она не пугала, говорила лишь сухие факты. все они, винсмоуки, перебьют друг друга, но рейджу останется невредимой. единственный человек, которому санджи мог доверять, положил свою репутацию на то, чтобы дать ему сбежать, и все, что ему оставалось — это запоминать каждое ее слово. в конце концов, не наплевать на него здесь было только ей, и, мягко гладя ее ладонь, санджи чувствовал, как дрожит земля под ногами, как сыпется клетка, к которой он так сильно привык. золотая, роскошная, королевская; джерма властна и богата, славься, джерма!

она права, когда говорит о том, что бежать в никуда бесполезно. джадж поставит ценник на родного сына и каждый первый благородный пират сдаст санджи, не моргнув и глазом. его плакатами будут увешаны все четыре моря и гранд лайн — не из-за заботы, не из любви. его прекрасная невеста еще подождет, лишние пару лет на поиски жениха лишь сотрут с ее лица милую припухлость, оставив место острым чертам знающей себе цену хищницы. рейджу говорит, что не позволит ей владеть тобой, санджи. что эта свадьба плавно перетечет в его похороны. джадж умело подбирал невест своим любимым сыновьям, но санджи никогда не был в их числе. расходный материал, кусок мяса с бесценной королевской фамилией.

рейджу обняла его за плечи и из-за волнения не могла перестать говорить, объяснять. она шептала, что где-то очень далеко отсюда его ждут, что все улажено, она договорилась. от джаджа нельзя спрятаться, но есть люди в далеких странах, с которыми не захочет связываться даже джерма. она говорила что-то при силу и деньги, а санджи смотрел ей в глаза, и буря была уже в нем.

она пыталась его спасти столько раз, а он никак не мог воспользоваться шансом. целый экипаж поставил свою жизнь на кон ради заветной мечты его единственной сестры, и санджи не мог просто оставаться разумным. если рейджу была напугана, значит он должен был отплывать. от нее пахло подчеркнуто элегантным цветочным парфюмом, но теплее объятий, чем объятия этой холодной женщины, санджи не знал. она держалась стойко, лишь поджимала бледно-розовые губы.

вещей в дорогу брать не пришлось. едва ступив на борт и нащупав в кармане пачку сигарет, санджи дернул за локоть проходящего мимо матроса:
— я прослушал, куда мы плывем.
— далеко, — вздохнул парень, обернувшись на теряющийся в тумане силуэт преданного им королевства, — черт знает, что вы забыли в вано.

в утомительно долгой дороге призраки и джаджа, и джермы оставили его, непогода тоже осталась запертой в норт блю. рейджу справится, будет писать ему письма. рейджу рассказала ему все о далеком месте под протекторатом вано, где можно будет укрыться, куда их отец ни за что не полезет. не сказала лишь одного — когда санджи сможет выбраться и оттуда. вечная беготня подопытной крысы в колесе.

на корабле ему не были рады, само его существование подставляло стольких людей, что санджи и самому было тошно; он спешил сойти на берег, едва на горизонте обрел очертания нужный остров. рейджу обещала ему новую спокойную жизнь, тактично съев кучу важных деталей, которые опрометчиво не занимали голову санджи. над страной вано, главным островом и небольшой кучке соседних островов, было ясное, облюбованное высокими облаками небо. под горами стелился густой туман. судя по книжкам, которых до отвала санджи перечитал в библиотеке, эта страна была совсем про другое, что он видел ранее, и это безрассудно вселяло надежду на лучший исход.

хоть рейджу и просила его быть умнее и осторожнее.

на пристани не было других кораблей, ни торговых, ни военных, ни маленькой рыбацкой лодки, заброшенной каким-нибудь стариком. санджи чувствовал себя глупо, не имея с собой даже запаса вещей. его со скучающим видом ждали две милые девушки — почти касающиеся земли полы кимоно и усталые вежливые улыбки, будто они ждали его всю неделю напролет. санджи растерялся: будь он в джерме или где-либо еще в норт блю, он упорхнул бы к прекрасным леди, попросив их ладонь для поцелуя или хотя бы с ног до головы обсыпав комплиментами. что-то голосом рейджу подсказывало ему, что все это здесь будет неуместно, если не вовсе оскорбительно. он и сам был на тонкой грани между гостем и заложником.

ему хватило короткого кивка головой.

— добро пожаловать, — звонкий девичий голос разбил напряженную тишину. санджи невольно обернулся: корабль от рейджу, где всегда было шумно, отчалил, здесь же, на суше, было слишком тихо для процветающей страны.
— я задержался? — хихикнул он, в надежде разрядить обстановку.
— что вы, — улыбнулась ему вторая, — господин был бы рад, если бы вовсе вы затонули в пути.

в мире не было места хуже, чем дом, как бы с виду ни была роскошна джерма, но санджи давно позабыл свои мечты о побеге. когда-то они были единственной причиной, по которой он осмеливался открывать глаза по утрам и высовывать нос в коридор королевского замка, но то были детские глупые мечты, которые не делают чести молодому мужчине. смирение — вот чего от него ждал отец; “приспособление” — так называла это рейджу, мудрая, знающая рейджу, что позабыла все умные слова, когда за санджи пришли, и бросила его в море. о джерме не имело смысла больше даже вспоминать.

милые девушки проводили его в странный дом безлюдной дорогой. оглядываться по сторонам было бы дурным тоном, но санджи нужно было быть настороже. ничто из окружающей действительности не было дружелюбным. деревянные створки открылись, внутри было обставлено просто и скромно. должно быть, то были дома для прислуги, но любезные сопроводительницы посоветовали санджи располагаться. он додумался скинуть туфли за порогом лишь потому, что те первыми сделали так же, но пиджак он бросил на лежащий прямо на полу матрас, и одна из девушек захихикала в длинный рукав своего одеяния. более неуютным местом, чем это, была только темница в подвале дворца винсмоук джаджа. об этом следовало помнить, нервно теребя зажигалку в кармане.

ему был не знаком этот их взгляд — плохо скрываемое любопытство, тщательно подавляемый интерес. в джерме на санджи смотрели иначе что отец, что братья, что прислуга, что солдаты. в глазах армий, с которыми они воевали, был только страх, а взгляды знатных гостей, приглашенных королевской семьей, никогда не касались третьего сына. как славно было быть просто пустым местом. дни, когда вся джерма, от крыс в подземельях до самого патриарха, забывала о существовании санджи, были для него самыми спокойными. когда эти дни снова настигнут его, теперь он не знал.

леди выдали ему сверток с одеждой, предложили чай, пообещали скорый ужин. они кланялись лбом в колени, при этом ни единый волосок из их сложных причесок не шелохнулся. они намеревались уйти, но санджи им не позволил:
— вы приставлены ко мне? — девушки только синхронно кивнули, — как вас зовут?

теперь он слышал, как тихо гудит большое поместье. что-то движется в нем, копошится единый организм как жуки, как муравейник, не издавая ни слова, лишь шелест, шепот, удаленный грохот. нацуко — та, что любила хихикнуть, пока никто не видит — развернула подаренный сверток, и санджи надсадно заныл.

темнота неторопливо поедала горизонт, смакуя каждый кусок ясного неба. зная, как ревностно каждый род относится к своим зачастую бессмысленным традициям, санджи не слезал с касуми со своими вопросами о том, что ему можно делать, а что — нельзя. она долго размышляла о том, где и как ему следует курить, до тех пор, как тот сам не выдержал и не уселся прямо на крыльце. девушки морщили свои носики от запаха крепкого табака, но не отходили от санджи ни на шаг. он путался в слоях своей новой странной одежды и впервые в жизни сомневался, что рейджу действительно так умна, как привыкли все они считать.

это место походило на ошибку.

вскоре гостя позвали на ужин. незнакомый санджи старик выглянул из одного из домиков поместья, и одного его брошенного взгляда хватило, чтобы девушки растеряли свой праздный вид, начав суетиться. они бестолково кружились на месте, но, кажется, санджи расслышал, как они причитали, что господину не понравится запах дыма. почему он должен был быть удобным для незнакомого человека, санджи не знал. в джерме было принято бросать пыль в глаза всем залетным, а не ждать, что перед ними будут выслуживаться.

все комнаты и залы походили друг на друга, были из дерева, бумаги, строгости, которая нравилась санджи, и простоты, за которой скрывалась разумная экономия. ему не нравилось, как он выглядит, касуми и нацуко убеждали санджи, что другого выбора нет. если их господин принимает одежду из норт блю за оскорбление, то он точно здесь далеко не гость, и это уже больше раздражало, чем беспокоило.

девушки так лепетали об ужине, что санджи ждал чего-то более помпезного, чем то, что увидел. в скромном зале был низкий стол, заставленный кучей посуды с малыми порциями самой разной еды — совсем не так, как было в джерме, где запеченная дичь была так велика, что вечно грозилась рухнуть. там был старик, чьей морщинистое лицо едва повернулось к санджи, когда тот вошел, собирая всю храбрость в кулак, вторя себе вещи, которые всю жизнь ненавидел. он принц джермы, это местные должны чувствовать волнение перед ним, страшась сказок о подвигах армии или слухов о том, из чего были сделаны сыновья джаджа. все до единого — и в том была спасительная ложь.

он поднял взгляд на человека, ничем не выдававшего своей знатности. старик подле него мог быть отцом или советником; впрочем, они были одеты схожи, и о том, кого из них принято называть господином, санджи считал больше чутьем, чем глазами.

в джерме встречали гостей по-другому, но санджи невольно рисовал параллель между тем, как им виделся хозяином праздника джадж, и тем, что за человек был сейчас перед санджи. правда, вокруг отца вечно кружилась прислуга, чтобы фальшивым хихиканьем хоть как-то разбавить атмосферу. здесь же все замерло без звука, движения, даже дыхания, все подчинялось своему господину, и эта тяжесть, как спертый воздух, не давала спокойно вздохнуть.

он был опасен. и дело было не в количестве мечей, ширине плеч или глубине шрамов. наверное, солдат джермы этому просто учили — уметь оценивать противника, чтобы не сдохнуть слишком уж глупо. вся эта тяжелая гнетущая атмосфера, с недомолвкам, осторожностью и пренебрежением, с холодком, тишиной и безлюдностью, стекала как краски по холсту в его центр, как болото с воронкой внутри, и в нем жил этот человек, хрустящий костями случайных путников на завтрак. живот санджи тянуло от голода, но, какой бы красивой ни была еда, есть ее совсем не хотелось.

он смирно сидел, тренируя свое терпение. с ним не пытались общаться, не пытались к себе расположить. всем было комфортно — о, санджи это прекрасно чувствовал; все подчинялось каким-то правилам, которых он не знал. которые выдумал этот странный грубый человек. санджи, чтобы перестать себя чувствовать настолько неуютно, потянулся было к чашке с чаем, но его не к месту одернули.

видят боги, он пытался. но лицо его приняло оскорбленный вид, как только важный господин открыл свой рот. санджи не верилось, что такое в принципе можно на полном серьезе выдать гостю в своем доме, но странное представление, видимо, только начиналось. вещи, которые санджи редко вспоминал, его гордость и самомнение, подняли уши и оскалили морды, как заприметившие опасность сторожевые псы.

он пропустил, как людей вокруг совсем не стало — слишком занят был злым сверлением придурка напротив себя. этот ленивый небрежный голос не действовал на санджи так, как на окружающих, заставляя их быстро перебирать ногами, чтобы поскорее исполнить приказ. важный господин тыкал в деньги и какие-то правила, как будто санджи напросился здесь оказаться, как будто это сделанное одолжение, а не выгодная сделка. с рейджу он был также груб? вот ублюдок. строгий, насупленный, возомнивший о себе черт пойми что. санджи пялился ему в одинокий темный глаз, позабыв про всю прежнюю неловкость. не надо напоминать принцам джермы о том, где их место — они сделают все, что угодно, чтобы больше там не оказаться.

самураи в вано могли быть хоть в тысячу раз искуснее солдат джермы, но им требовалась эта доля секунды, чтобы схватиться за меч. они были никем без своего оружия, а джадж приказывал обходиться без него. все они сами были оружием, санджи — самым бесполезным из них. хрупкой сталью, холостым патроном, ржавой цепью, что сыпалась у старика в руках. но господину знать об этом не следовало. что-то верно подсказывало санджи, что тот знает лишь один язык, и не стал отказывать себе в удовольствии на нем пообщаться.

это было быстро, заняло у него меньше доли секунды, которые потребовались бы самураю, чтобы схватиться за меч, выхватить его из неповоротливых ножен. обернуться, опереться на руки, пнуть придурка ногой прямо в грудь. из-за непривычной обуви санджи был уверен, что не сделал господину так больно, как мог и хотел. на столике зазвенела посуда и задрожал как будто весь воздух. санджи не мог видеть, куда целиться, чувствовал всем нутром, какое пламя раздувается позади него, жар от него — как ориентир. замахнулся, чтобы ударить по лицу, но больше ошибок себе неторопливый хозяин положения не позволил. нога ударилась обо что-то длинное и твердое: рукоять катаны или ее ножны; санджи вскинул лицо, сдувая прилипшую челку. он выглядел куда злее, чем человек напротив, словно дух из того никто не выбивал. санджи попробовал ударить снова, но мешалось все и сразу: полы кимоно, скользкая ткань под ладонями, собственная затмившая разум ярость, глупая и слепая, абсолютно бессмысленная, так контрастирующая с чужим выдержанным спокойствием. опоры быстро не стало, и санджи полетел на пол, как было всякий раз, когда он не мог себя сдержать.

он зашипел на нависшего над ним человека, который не собирался считать его даже гостем. снова обуза, которой нет места при дворе, снова разменная монета, как старый сундук с пропахшим морской солью золотом. снова без единого союзника на всем острове.

а рейджу, была ли она на его стороне всегда?

— если ты таким же тоном разговаривал с моей сестрой, в качестве извинений я передам ей от тебя твою тупую голову!

он давно не помнил себя таким злым. все драки дома научили санджи смирению и терпению, он стал образцом равнодушия к издевательским тычкам и пролитой на пол гостиной крови. здесь все было иначе — это странное, плохо знакомое санджи желание надрать чужую задницу залило ему красным маревом все глаза. копаться в себе и в причинах не было времени. спокойствие щедрого господина было таким оскорбительным. санджи тяжело дышал носом, взять себя в руки помогал внутренний голос, до жути похожий на голос рейджу. она снисходительно бы сказала, что он снова ведет себя как ребенок.

приветственный ужин явно был окончен. таким непосредственным тоном ему еще никогда не угрожали, хотя угроз в свой адрес санджи слышал куда больше, чем добрых слов. здесь он, впрочем, их тоже не дождется. господин имел собственное понятие о гостеприимстве, немного варварское и жутко непрактичное. санджи еще не знал, что будет делать дальше, кого менять или куда бежать, но точно был уверен в том, что смурную рожу одноглазого видеть больше не намерен. тот продолжил есть как ни в чем не бывало: должно быть, привык, что его деловые переговоры заканчиваются рукоприкладством.

санджи подобрал полы своей неудобной одежды, поднимаясь с места.

— самураю вано повезло, — выплюнул он, разворачиваясь спиной, — из бойцов джермы я — худший.

за дверью что-то — или кто-то — упало. санджи выдержал секундную паузу, чтобы, когда он уходил, никого из подслушивающих на месте уже не было. его гордый жест все равно был отчасти нелепым. было бы славно, пускай даже в этих дурацких тканях, но прямо через все поместье уйти прочь к самому берегу, а там на корабль, чтобы покинуть это недружелюбное место навсегда. вот тогда он вышел из победителем. но у санджи не было другого пути, кроме мощеной дорожки до дальнего дома, где девушки сказали ему располагаться.

пустая комната помогала не делать поспешных и обязательно глупых решений. санджи успокоил себя тем, что он свяжется с рейджу, и та все решит в его пользу. он снова беспомощен без юбки, за которую можно хвататься, но злость на здешнего господина была сильнее стыда.

он переоделся в свою одежду, наплевав на ее несвежесть, и долго убеждал себя, что спать на одном матрасе — это совершенно нормально. в джерме так не стелили постель даже прислуге. в королевских покоях, должно быть, все совсем иначе. приставленные к нему девицы учтиво не приходили больше его проверять. чужой голос, говорящий о нем, принце джермы, почти как о вещи, все еще звенел у санджи в голове, и заезженная пластинка не давала ему уснуть. джадж всю жизнь решал, что с ним делать, теперь еще какой-то королевский решатель нарисовался. идея раствориться в море на первом попавшемся пиратском корабле была как никогда сладка. там он бы не был винсмоуком, и никто больше бы не решал, что с ним делать. слишком простая мечта для той, что никогда не сможет сбыться.

даже если единственный вариант уйти отсюда — это вернуться в джерму, санджи уже не рисовал свое будущее так ужасно, как говорила ему рейджу. глядя в потолок, он много думал о принцессе, которой пришлось переживать, что ее жених просто сбежал из-под договоренности. санджи видел ее фото, она была такой нежной и юной; вплетенная в родительские интриги, она вряд ли мечтала о чем-то, кроме спокойной праздной жизни, как и он сам. у них, наверняка, было так много общего, а он даже не встретился с ней. вслед за мечтами лениво выползло липкое чувство вины, сочащееся сквозь половицы. санджи спал почти на полу, поэтому оно добралось до него слишком быстро. тревожный сон от усталости достиг его, к несчастью, значительно позже.

резкий грохот заставил все тонкие стены дрожать. санджи подорвался с места за долю секунды — крепкий сон не был ему знаком. в распахнутых дверях стояло одноглазое чудовище, но первым, что заметил его гость, было темное небо позади высокой фигуры, едва испачканное розово-рыжей мазней у самого горизонта. с улицы потянуло прохладой и сыростью, неприятно напомнившей санджи о том, каким вечно пасмурным и нелюдимым было норт блю. но отсутствие солнца не лгало — придурок разбудил его в самом начале рассвета.

слегка удивленное лицо санджи потемнело, сон сняло как рукой. еще до того, как он поднялся с самой неудобной койки в его жизни, молодой и определенно безмозглый господин приказал ему подниматься. что ему нужно разглядывать в такую рань в этом захолустье, санджи не знал и знать не хотел, но прямой конфликт был бесполезен. никто не позволит ему драться один на один, где санджи непременно бы уложил здоровяка на лопатки до того, как тот закончил бы возиться с ножнами своих мечей. прибежит охрана и все такое, санджи прикончат, и все усилия рейджу по его спасению не будут стоить ничего. обязательства перед сестрой вынуждали его мыслить чуть долгосрочнее, пусть в данном случае это и означало молча подчиниться приказам самодура. нехотя, через силу, очередным актом насилия над собственной волей, из которых была от и до соткана вся его жизнь, санджи поднял на ророноа зоро глаза. если тот прикажет ему переодеваться, по славным традициям джермы санджи задушит его ближайшей ночью рукавами своего кимоно.

поле продувалось со всех стороны ледяными ветрами. под ногами чавкало: ровная тропинка от поместья плавно сменилась на вязкую жижу, ступать по которой в туфлях было невозможно. место, в целом, слабо подходило для пеших прогулок, помогло разве что развеять санджи сонливость и раздраженность. удивление оказалось гораздо сильнее.

зоро с очень сосредоточенным видом рассказывал про посевы — с таким, как будто это действительно занимало всю его голову. жутко не вязалась эта задумчивость с тем, что санджи успел заметить ранее. вчера ему казалось, что зоро не задумывается ни о каких причинах и последствиях.

то, что нравы вано далеки от просвещенных идеалов, санджи уже в принципе понял, но рисовые поля он видел впервые в жизни. и не то чтобы он бы смог отличить зеленый рис от любого другого зерна. санджи не видел у этой зелени края, ориентиром могли бы стать только человеческие фигурки, вдалеке сжимающиеся в одну точку, и в голове плохо укладывалась рисовая математика. сколько людей нужно, чтобы возделывать такие площади? того, что санджи видел, явно было недостаточно, но, быть может, по утрам здесь лишь часть рабочих?

и еще — все же они были просто людьми?

кажется, так выглядело аналоговое сельское хозяйство, которого ни один из жителей джермы не видел своими глазами. фрукты, овощи, мясо, зерна и прочее выращивалось в лабораториях, разносилось по местным и в казармы солдат, не стоя для тех никаких усилий. это то, чем их обеспечивала джерма как государство, никакого товаро-денежного оборота и никаких рисовых полей. то, чего ученые не смогли вывести самостоятельно, просто покупалось за государственный счет. в конце концов, у джермы не было свободной сотни гектаров, которую можно было просто оставить под солнцем. в вано было много неосвоенной земли и мало рабочих рук. джерма, которая даже не была землей как таковой, была похожа на муравейник.

по крайней мере, о том, как жили другие части бесконечного моря, санджи читал в книжках, библиотеки замка были забиты доверху историями других стран, потому что история самой джермы уместилась бы в пару страниц.

санджи перевел глаза на широкую спину здешнего господина, из-за которого простым людям приходилось горбатиться целыми днями ради. зоро, конечно, расхаживал как хозяин плантаций. было бы чем гордиться, потом и слезами, впитавшимися в проклятый рис, но тот был явно очень горд. санджи начинал понимать эти варварские обычаи: показывать гостю свои достопримечательности, накрывать лучший стол. жаль, что зоро по умолчанию не может ответить тем же навыком и понять, что санджи не видел в бескрайнем поле ничего, кроме бессмысленной жестокости.

одна фигурка из тех, что стояли поближе, выпрямилась, заулыбалась из-под шляпы и приветственно махнула своему господину. тот в ответ коротко кивнул, но санджи этого не видел. он уставился на тонкий силуэт на фоне уже выбравшегося из зарослей риса раннего солнца.

— девушка? — голос санджи был неуместно громким для здешнего белого шума, простых естественных звуков природы, будто бы еще сонной, неторопливой, небрежной, — ты заставляешь девушек здесь работать?

зоро уставился на него не менее удивленно. санджи не искал нарочных поводов разозлиться на него, но здесь и сейчас он, казалось, не мог смириться ни с чем. ему в миг нарисовалась судьба несчастной юной красавицы, которая вместо того, чтобы заниматься собой и своими целями, была вынуждена сжигать свою красоту под немилосердным солнцем. какую любовь она встретит, утонув в рисовой жиже? ее лучшими годами будут любоваться только жабы и добрый господин.

солдат у него дома делали только мужчинами, они и выполняли грязную работу. гражданских леди было совсем мало, они могли заниматься хозяйством, воспитывать детей, шить рейджу платья или готовить на кухне, но все это никогда не было на износ. скорее всех местных выматывали причуды и крайности королевской семьи, чем тяжелый рабочий график. санджи делал все, что мог, чтобы облегчить прислуге жизнь в их сумасшедшем замке. ему мгновенно вспомнилась козетта: она заправляла кухней, начала этим заниматься незадолго до того, как санджи сбежал. представить ее склонившейся над грядками целыми днями было попросту невозможно.

санджи вспыхнул быстрее положенного, но он оправдывал себя тем, что комфортного вокруг не было ничего. ни одной крохотной причины, чтобы испывать к зоро уважение, не находилось. его стол еще вчера был заставлен изысканной едой, теперь же он делал вид, что его заботит урожай риса.

одного неаккуратного шага хватило, чтобы растерять всю свою спесь. чтобы нормально ходить в этой топи нужны были солдатские сапоги, а санджи в своих туфлях был и вовсе простой добычей. попытка ткнуть зоро, естественно, закончилась провалом: санджи поскользнулся на воде, и сил удержать равновесие у него не было. кажется, девушка, о которой он пекся, где-то вдалеке взвизгнула, а, может, и рассмеялась. в миг он оказался сидящим в холодной луже, а брызги долетели даже до волос. унизительнее быть уже попросту не могло, но стоило поднять на зоро глаза, как санджи передумал. нет, все всегда может быть еще хуже.

чужое хладнокровие бесило. холоднее была только вода, которой была пропитана одежда. позлиться и словить простуду санджи не успел — зоро вытащил его как глупого, оступившегося ребенка, тут же начав поучать. слов против у санджи уже не нашлось, пришлось учтиво закрыть рот, иначе бы стучали зубы. девушки вдалеке, должно быть, смеялись над ним, но жалости к ним у санджи меньше не стало.

мудрый господин благородно принялся снимать с себя одежду. санджи вылупился на него, но выражение лица у зоро было статично. казалось, что ничего не могло его удивить или задеть; это был самурайский контроль эмоций или просто его персональная отбитость? удивительное животное. лицо санджи стало еще недоверчивее, когда плохо знакомый мужчина приказал ему раздеваться, но хаори с чужих плеч было, по крайней мере, сухим. санджи временно забил на свою гордость — он тоже мог быть временно мудрым.

болото под ногами сменилось травой. сперва санджи не понял, куда зоро пялился, если впереди было только поднимающееся из-за полей солнце, и только потом, уже снимая с себя насквозь влажную рубашку, разглядел в его жесте проявление приличий, как будто санджи был барышней, которое следовало что-то скрывать. это было так нелепо, что он хихикнул себе под нос, косясь на широкую, теперь уже голую спину здешнего господина. на ней не было ни единого шрама, что было слишком неправдоподобно для воина, знавшего много битв. рассветному солнцу нравилась его кожа, нежный свет неробко, любовно ложился на крепкие плечи. санджи отвернулся, но неприятное ощущение никуда не делось: в нос ударил запах чужого тела, как невидимые, но очень тугие объятия. он скинул туфли, и холодная земля чуть-чуть отрезвила. он был в странном виде, в странном положении, и все было новым, кроме чувства, что он все еще мало на что способен влиять. всегда кто-то был над ним властен: двадцать лет до этого отец, не знавший жалости к третьему сыну, теперь — слабо знакомый варвар, прочитать которого было невозможно. по крайней мере, отец никогда его не обнимал. санджи поплотнее запахнул на себе греющее хаори. до поместья дошли молча и без приключений.

нацуко помогла переодеться; к тому, как стягивал пояс ребра, санджи пока не привык. она проводила до обеденной, но, не найдя там старика-советника, он пожелал зоро приятного аппетита и, прихватив с собой чашку с рисом, оставил его завтракать в одиночестве. они достаточно надоели друг другу уже за сегодня. в поместье было привычно тихо, санджи хотелось расслабиться, поесть с видом на ухоженный каменный сад, но любопытство взяло вверх, когда он заметил ребенка на крыльце. кажется, она занималась тем же, чем и он — в ладошках у девчонки была такая же чашка, на которую она с голодом глядела.

— ваш господин нас с вами сегодня не балует, — он кивнул на миску, от которой еще поднимался пар, и осторожно сел рядом. девочка тут же подобралась, оглядела его с ног до головы. до каждого уголка поместья, наверняка, дошли слухи о гостях с далеких земель, но мало кто надеялся увидеть его так сразу. санджи решил зайти с козырей — отсутствия формальностей, которые ему простят.

она непонимающе моргнула глазами.
— нет ничего лучше белого риса!
— в твоем возрасте, — мягко, но немного занудно начал санджи, разглядывая сад, — нужно есть больше мяса и овощей.

из таких, что были у вашего господина за ужином.
девчонка рассмеялась, прижала миску ближе к своему животу:
— нет ничего лучше белого риса!

в саду не было ни души, но по нему было видно, с какой заботой о нем следили. рис остывал, и санджи принялся за свой пресный завтрак. крупе не хватало специй. дайте ему сковороду, пару яиц и перечницу — все стало бы в разы аппетитнее. надежды на то, что когда-нибудь его допустят к кухне, у санджи не было.

девчонку звали тамой, ее дед работал в поместье кузнецом. о том, куда делись родители, спрашивать было невежливо. санджи успел заметить, что местные были либо стариками, либо женщинами, либо детьми — кричащий отпечаток прошедшей войны. но тама была болтушкой, а санджи впервые получал удовольствие от беседы, поэтому разговорил ее дальше.

— мне дают его просто так, раньше за него приходилось работать, — она неторопливо, с истинным наслаждением зачерпнула рис, — мне нравится не работать, а дед ворчит. раньше он много работал, потому что старые хозяева отбирали все, что он сделал. молодому господину не нужно оружие, дед делает его от скуки и копит в подвале.
— почему его не продать?
— дед тоже так говорит. дед говорит, что молодой господин — воин, но он всегда смеется, когда называет его так. говорит, что нам нужен был воин, и господин пришел. теперь нам нужен правитель, а господин все еще здесь. когда торговые корабли приближаются к порту, господин разрубает их надвое.

даже широких мазков для чужой войны было достаточно, чтобы санджи осознал ее масштабы и жестокость. тама была совсем крохой, и ее — ту, что в правильной вежливой позе сидела в чистеньком кимоно рядом с ним — было тяжело представить работающей. ее дед тоже представлялся ему крайне просто: умелый старик, которого поставили штамповать столь тонкое искусство как мечи, словно конвейер, будто те были стеклянными бутылками.

о зоро девчонка говорила с уважением, несмотря на то, что санджи читал вложенный ее дедом сарказм. он усмехнулся:
— он что, дурак?
— не смей! — тама вспыхнула, смерила его рассерженным взглядом, — господин добрый, сильный, и — она захлебывалась в эпитетах, ход ее мыслей явно не поспевал за языком, — и я вырасту такой же, как он!
— юной леди не пристало размахивать мечами, — улыбнулся он, очарованный ее праведным гневом.
— ваша сестра с вами бы поспорила.

тень за их спинами была беззвучна. как долго ясуо здесь стоял, санджи не знал. он обернулся на старика, не переставая жевать свой рис. тама стушевалась: ее статус в поместье явно не позволял ей беседовать с советником господина.

— моя сестра избегает бессмысленных споров, — равнодушно бросил он, вернувшись к пустому созерцанию сада.
— твоя сестра — самурай? — тихонько спросила девчонка.
— о нет, — санджи прыснул от воображаемой рейджу, наряженной в кимоно и мечи, словно зоро, — но она воин.

ему не хотелось продолжать, особенно при ясуо, но тама не сводила с его лица взгляда. кажется, она впервые позабыла про свою еду. это было объяснимо: здесь, наверное, девушкам действительно не позволялось воевать. жажда заполучить себе пускай маленького, но союзника, заставила санджи продолжить.

— ее кожа непробиваема, она умеет летать, она хитра и, в основном, травит своих врагов. ее руки всегда чисты, а половина тех, кого она убила, даже не знали, почему погибли. это несколько отличается от методов ведения боя вашего господина. моя сестра изящна, как и подобает принцессе.

он обернулся: тама сидела с открытым ртом. санджи мог бы рассказать ей больше, показать комиксы, ее костюмы с крыльями, а главное — рассказать о том, как она добра и чутка, словно отец не сковал из нее безупречное оружие. санджи слышал улыбку ясуо за своей спиной.

— подожди, — девичье лицо стало на миг задумчивым, — если твоя сестра — принцесса, значит ты…
— я могу вам чем-то помочь? — санджи поднял взгляд на старика. быстро запихнув в свой рот остатки безвкусного риса, он поднялся с места, приветствуя второго человека в этой безнадежной земле.

роль ясуо в поместье была санджи предельно ясна, тама — эта очаровательная болтливая девчонка — только подтвердила его собственные наблюдения. новоиспеченному хозяину здешних неблагополучных мест не доставало опыта, образования или попросту ума, чтобы быть успешным управленцем. когда большая ответственность сваливается на тебя без предупреждений или ты сам берешь ее на себя, плохо осознавая во что ввязался, ошибки были неизбежны. для этого при дворе всегда должны были быть люди со знанием. зоро повезло, что, кажется, ясуо был чист на руку и не пытался недалекого дайме подсидеть. сколько бы ошибок на своем пути как правитель зоро не допустил, в прислушивании к чужим советам он сделал правильный выбор. старик, должно быть, намучался с варваром, занявшим трон, и из уважения к его страданиям санджи проявлял к нему терпение и тоже старался прислушиваться.

по крайней мере, общение с зоро через ясуо не трепало санджи нервы и не ставило его в неприглядное положение.

он пригласил его к чаю, чтобы передать слова господина. судя по тому, как возилась прислуга с пиалами, этот процесс означал нечто большее, чем чаепитие от скуки и ради очередного куска торта. ясуо был вежлив и тактичен, поэтому все, что он говорил, воспринималось санджи проще и легче, пускай и по смыслу вторило грубым поучениям зоро. сиди на месте, не рыпайся, как принцесса, запертая в башне. санджи стерпел все, кроме одного.

— ночевать в его комнате не будет ли как-то двусмысленно? — он повел бровью, прихлебывая от неловкости пресный чай.

в месте, где он вырос, подобное могло значить только лишь одно, но вано вынуждал санджи смотреть на привычные вещи под немного другим углом. если зоро там не будет, то комната — это всего лишь комната. в конце концов, полноценно своей у санджи еще не было. он неуверенно повел плечами.

— в любом случае, я могу за себя постоять, не стоит за меня переживать.
— я переживаю не за вас, — лукавый старик коротко улыбнулся, — а за себя в том случае, если приказ господина не будет исполнен.

за прогулкой по саду ясуо любезно ввел санджи в курс местных дел. казалось, беседа была для него отдушиной, зоро явно не любил болтать, однако вряд ли он был все равно полностью откровенен. у этого региона была странная репутация: огромная неплодородная земля не была лакомым куском пирога, после смены власти он оставался под раздел самым последним. ушлые старые дайме, готовые служить при любой власти, и молодые амбициозные выходцы знатных семей претендовали на другие районы — ближе к столице, с действующими рудниками или с кучей удобных портов. вопроса зачем зоро вообще ввязался в управление целым регионом, будучи лишь самураем, санджи тактично не задавал. слава зоро, идущая далеко впереди него, дошедшая даже до норт блю, делала свое дело — никто не желал связываться с ним ни по доброй воле, ни со злым намерением. но без своего господина земля оставалась беззащитной, хоть каким-либо подобием воинства он опрометчиво не обзавелся. трудные послевоенные времена толкали соседей на подлые поступки. если скрыть лицо, зоро не найдет того, кто на них напал — шпионской сетью его власть тоже не обладала.

все это звучало криво и плохо: один человек, как бы силен он ни был, не может нести на себе столько функций и обязанностей. вечно сидеть в оборонительно-изоляционной позиции было попросту глупостью. местные радовались простым благам, которые могли добывать сами, но это точно не было пределом их мечтаний. рано или поздно врагов извне сменят враги изнутри. санджи так увлекся пространственными рассуждениями, что на время забыл о собственном неприятном положении, а ясуо теперь больше слушал его, чем рассказывал.

тем не менее, перспектива того, что местным жителям понадобится его помощь, привела санджи в порядок. укладываясь спать в хозяйских покоях, он малодушно надеялся, что чей-то мерзкий набег состоится, а ему удастся побыть полезным. впрочем, гостя у зоро, санджи снова не спалось: его покои ничем особо не отличались от любых других, но санджи и все в поместье знали, кому они принадлежали, а оттого он и не мог расслабиться. кажется, служанки специально сегодня убрались: ни одна вещица в скупо обставленной комнате не пахла своим хозяином. санджи запомнил этот запах на своих плечах по чистой случайности.

одного шороха было достаточно, чтобы он сорвался с места. во внутреннем дворе уже топтался ясуо, которого санджи сперва и не заметил, но тот хватил его за рукав.

— это не стоит вашего внимания, просто кучка разбойников. пускай забирают то, за чем они пришли.

санджи раздраженно уставился на него: значит, еще вечером это была угроза его жизни, а теперь — всего лишь кучка разбойников? шум и грохот теперь обрел силу и вполне конкретное место; поскольку зажиточных земледельцев здесь не было, весь урожай хранился в амбарах за воротами поместья. даже если чужакам были нужны только мешки с рисом, санджи доходчиво объяснили, как много они значат для здешних и каким большим трудом достаются.

он выдернулся из слабой хватки, и, несмотря на уважение к чужим сединам, сказал сквозь зубы:
— вы вообще в курсе, кто я такой?

тяжелый вздох старика и его удрученное “к сожалению” санджи уже не услышал. в том, как его пытались отлучить от опасности, не было никакой заботы, было лишь беспокойство о своем трофее. однако санджи сильно сомневался, что стайка отморозков сможет причинить ему вред. каждый сраный день на протяжении долгих лет братья вытирали им стен и полы замка, так что все остальное считалось за разминку, по которой он даже немного соскучился.

политика невмешательства в воровство, придуманная ясуо, выглядела так себе: никто не пытался остановить одичалого вида мужчин, вооруженных самодельными булавами и простыми палками. они просто складывали чужие запасы к себе — это заставило санджи расстроиться перед тем, как он уложил их в их собственные телеги.

склонившись над дурно пахнущей, грязной рожей командовавшего разбоем бугая, он не испытывал ничего, кроме отвращения. для того, чтобы справиться с ними не требовался ророноа зоро. санджи даже не запачкал полы юкаты. к его ноге подкатилась изваленная в грязи палка, бывшая, быть может, для кого-то оружием, но больше напоминавшая игрушку для собаки.

— как вы вообще грабите кого-то с этим дерьмом, — проворчал он, и лицо его на миг изменилось.

рядом не было никого из здешних, позади, за спиной санджи, разинул пасть развороченный вверх дном сарай. мужик с разбитым носом тяжело сопел и пытался что-то сообразить. санджи видел, что на лицах разбойников вместо страха переломанных костей было больше любопытства к его персоне. он поднялся и отряхнулся.

— я продам вам оружие. дешево, но быстро, — увальни начали возмущаться, пытаясь что-то сказать своему командиру, но санджи говорил громче и выглядел сильнее. по крайней мере, он доказал это.
— ророноа вздернет тебя! — мужчина заворочался, но получил еще один удар в живот.

санджи оглянулся по сторонам: глупо было надеяться увидеть таму, да и был ему нужен лишь ее дед со своими бесхозными новенькими мечами. свое мнение о зоро высказывать не стал  — скривившегося лица было достаточно.

— считай, что я говорю от его лица, — без особого удовольствия сказал санджи, — с новым оружием ты будешь грабить поместья получше, чем эта дыра. и естественно, больше не будешь нападать на своих деловых партнеров.

не дожидаясь ответа, он бросил ослабшую тушу в грязь и вернулся в покои за ясуо.

дни в поместье при отсутствии зоро могли бы стать хорошими, не сказкой, но однозначно не худшими в жизни санджи. без присмотра строгого господина многие слуги стали чуть-чуть общительнее, и санджи подкупала, расслабляла и усмиряла их необоснованная доброта по его душу. даже чужая комната, в которую он был вынужденно поселен, с каждой ночью из враждебной все больше превращалась в защищающую его, этот крохотный уголок, где он мог побыть наедине с собой и, нет, не наслаждаться тишиной и покоем.

пачка, с которой он прибыл, закончилась через три дня. как бы санджи ее не растягивал, привычка ломала его хребет. его сила воли по данному вопросу не был крепче самой сигареты, но ломать их, терять или не докуривать до конца было непозволительной роскошью. со всей бережливостью, но они закончились. его отчаяние быстро загнало его в самое жалкое положение из всех возможных: санджи попытался разузнать у ясуо, всеведующего старика, о том, как местные достают себе табак, но ответ был неутешительный. с учетом того, из кого вообще состояли владения зоро, и того, насколько бедны были эти места, курить себе никто не мог позволить. ясуо лишь пожал плечами, сделав вид, что сочувствует санджи, и предложил очередной чай. все они уже были у санджи поперек горла.

у него было какое-то подобие плана. в столице дела должны были идти получше, ее можно было навестить. немного денег можно было найти — взять взаймы из той небольшой, но все-таки приятной суммы, что отсчитали ему разбойники за дюжину выкованных дедушкой тамы мечей. они хранились у ясуо, но с ним можно было договориться, однако бросать поместье без присмотра санджи не мог себе позволить. приходилось ждать зоро, и поэтому никакого удовольствия от его отсутствия санджи не получал. сон заканчивался не начавшись, а тремор в руках не могли скрыть длинные рукава.

зоро в таком виде его и застал. придурок расхаживал без предупреждений и стуков, просто резко ставя все поместье на уши. едва седзи раскрылись, как каждый домик вблизи загудел своей жизнью: служанки начали переговариваться, конюх подлетел к усталой лошади. завалиться к санджи — первое, что сделал зоро с дороги, и понятно это, в первую очередь, было по запаху, который ударил санджи в нос. после некрепких чаев, деревянной посуды и цветущих кустов во внутреннем дворе слышать резкий запах мужчины, который несколько дней с кем-то сражался и почти не слезал с лошади, было не столько омерзительно, сколько шокирующе.

санджи не удержался, и лицо его брезгливо скривилось. честно говоря, запах только дополнял устрашающий вид. санджи легко мог представить человека, который был перед ним, без разбору убивающим всех, кто косо на него посмотрел. сапоги, которые зоро бросил во дворе, были не только в тонне грязи, но и в крови. катаны его были, наоборот, чистыми, но этого не значило ничего. важнее было, были ли они голодны или сыты.

наверное, зоро производил у большинства людей то впечатление, которого добивался, но санджи не уважал один лишь факт обладания силой. быть может, в его случае это и был результат упорной работы, что могло бы возвысить его над многими, но санджи хорошо знал о том, что зачастую сила — это оружие, с которым не умеют обращаться.

было раннее утро, к горлу санджи уже подкатывала тошнота, и его раздражительность даже без зоро была выкручена на максимум. он знал, в чем причины, но никого из тех, кто решил бы сейчас начать в который раз учить его жизни, это знание не уберегло бы.

— о господи, — санджи устало потер лоб, — тебя это имущество до сегодняшнего дня не волновало. скажи спасибо, что я нахожу твоему хламу применение.

работа кузнеца не была хламом, но зоро обрек ее на такую судьбу. мечи должны петь, а не пылиться рядом с остатками шкур и мешками с рисом.

— твое фирменное ведение дел не работает, зеленая башка, иначе бы хоть кто-нибудь в округе чему-то научился. а если печешься о соседях, которых они теперь будут кошмарить, так в этом тоже нет смысла. о тебе что-то никто не переживал, а как вообще все узнают о твоих путешествиях, это вопрос открытый. подумай о нем на досуге.

санджи язвил, потому что был прав, даже ясуо это признал. если зоро не перестанет махать мечами и не подключит к работе что-то гудящее под мхом в его голове, этому месту придется тяжко. санджи делал ему большое одолжение, вообще объясняя, что к чему; в злом темном глазу никаких умственных деятельностей не наблюдалось.

— мне ничего не нужно. просто люди, которые здесь живут, добры ко мне, и я хочу, чтобы их усилия не были напрасны.