второй день лил дождь. капли отбивали неспешный единый ритм по соломе, бумаге и дереву, наполняя все вокруг своеобразной музыкой, наполняя жизнью притихшие дворы и рисовые поля. для вано это совершенно не было чем-то необычным: когда через месяц после посадки риса начинался сезон цую: холодный влажный ветер стремительно нагонял тучи, и в любую минуту необходимо было быть готовым к тому, что небо разверзнется очередным ливнем. «сезон сливовых дождей», — так ласково говорил ясуо, зажигая благовоние и окуривая их столовую. он морщился, но молчал, сквозь раскрытые седзи наблюдая за обстановкой вокруг.

в это время набеги почти прекращались, — стоило сказать, что их действительно стало намного меньше, не сравнить с прошлым, — потому что лошади тонули в грязи; сложно было перемещаться из владения во владение, и даже самые отъявленные разбойники находили себе теплый и сухой угол, чтобы набраться сил.

ясуо постоянно ворчал, что у него ноют колени и локти, но никогда не давал себе возможности лежать и наслаждаться своими болезнями; зоро его не слушал, меланхолично наблюдая за тем, как под мелким моросящим дождем пожилой садовник обстригает ветки сливы и вишни, как трудятся остальные, подставляя бочки, наполняя их водой, чтобы потом вырастить на этом рис. все в вано доставалось непосильным трудом, но было в этом что-то действительно неповторимое: когда ты не только подчиняешься силам природы, не способный ничего изменить в их многовековом размеренном течении, когда сезон дождей приходил до тебя и будет приходить после тебя, но и плавно направляешь его течение в нужное тебе русло. капли срывались с крыши, и пол столовой возле открытого проема, словно врат в другой мир, уже безнадежно промок.

зоро все утро провел там, вместе с остальными, не боясь ни промокнуть, ни простудиться; его и без того непослушные волосы сейчас, после высыхания, топорщились в разные стороны. после обеда он вернется туда, потому что сильных мужских рук не хватало, потому что он своим примером должен показывать настоящее отношение к своей земле и дайме — к своему народу.

тем более, при ясуо теперь был санджи. старик неоднократно говорил о том, что от этого человека действительно больше толку, когда он помогает, а не сидит взаперти, словно пленник. ророноа просто надоело слушать это, и он дал им разрешение предпринимать необходимый действия для улучшения жизни остальных. о себе он не сказал ни слова.

сейчас они сидели втроем. ясуо принес обед для своего господина, вернувшегося неожиданно; скромная трапеза зоро состояла на этот раз из риса, имбиря и рыбы, оставшейся со вчерашнего дня. краем уха слушая болтовню ясуо и санджи, зоро все еще смотрел в проход в совершенно новую, как будто бы иную жизнь, туда, в сад, где дождь будто бы, соединяя небо и землю, шептал сказки на листьях и рисовал узоры на влажной бумаге. возле парадного входа в дом дайме, в его собственный дом, пышным цветом раскинулись гигантские шапки белых, лиловых и розовых гортензий, и их аромат проникал в любой угол дома.

зоро чувствовал себя очень спокойно. давно так не было — его не смущал даже едва уловимый запах табака.
— … что такая девушка обратила свое внимание, господин.

ророноа обернулся, запоздало понимая, что обращались к нему. его щеки были набиты рисом, слишком комично; зоро спешно проглотил все, что было во рту, и нахмурился. серьезные разговоры за обедом ему совершенно не нравились.

— что?

— хиери-химэ, господин. она желает встретиться с вами. — ясуо со всей серьезностью пожилого умудренного опытом человека посмотрел на зоро, словно он был мальчишкой, с которым только-только стало необходимо провести самый неловкий разговор. ророноа сощурился, словно не услышал, что ясуо говорил, но старик, не глядя на кривляния молодого господина, продолжил абсолютно невозмутимо. — вы ей, кажется, очень приятны, и брак с ней решил бы многие наши проблемы, а также помог бы скорейшим образом укрепить ваши права на эту землю, обретя наследника.

зоро резко выпрямился, недожеванный лотос застрял в горле; он закашлялся на некоторые секунды, словно окунутый в ледяную воду — весь душный морок летнего дождя сполз с него, как испуганные перед огнем змеи. ророноа почувствовал, как это болото моментально начало втягивать его: сомнения между истинной природой и долгом затянули его горло, как будто бы удавка. это было не лучшее время. и совсем не лучшее место.

кажется, заболел даже шрам на его глазу.

— с чего у тебя такие глупые мысли? — зоро, похоже, был чересчур резок, но он не заметил и не одернул себя. дождь на улице зарядил только сильнее, садовник с оханьем отправился в свою пристройку, явно мечтая развести огонь в очаге и как следует прогреться. ророноа понял, что теперь оказался в ловушке, и ему не уйти просто так.

— у меня нет подружки, — зоро выходил из себя, но эта злость была бессильной, она горела в его груди холодным страхом, липким, обвивающим его горло и мешающим дышать. он сто раз проклял этот разговор вместе с ненаглядной хиери-химэ, которой ясуо, как сводник, начинал его сватать. ророноа скорее рефлекторно коснулся своего шрама, потому что тот тягостно, неприятно заныл, пока зоро хмурился в приступе переживаемых эмоций.

— ророноа-доно, — уже куда мягче видел старик, видя, как его господин заартачился, словно непокорный вол. таких, как он, не сдвинуть с места, покуда сами не захотят, а ясуо был человеком возрастным, а значит — опытным. он понимал и видел почти все. почти. — женитесь — и рису прибавится, и народ за вас горой встанет. а наследник — дело святое.

зоро показалось, что его окунули в холодную воду или немедленно выставили под дождь: спина его моментально промокла, но кожа покрылась мурашками, как от сильного порыва ветра. в горле моментально пересохло, но ророноа казалось, что если он шевельнется, то ясуо начнет уговаривать его с новой силой и прытью, не свойственной для старика его возраста. зоро смог только сомкнуть пальцы на цуке, да посильнее, словно хотел защититься от этого разговора. он продолжал молчать, не желая каким-либо способом давать старику повод цепляться за его слова. даже в духоте летнего дождя его ладони казались ледяными, как будто кровь стыла в жилах только при одном упоминании о возможной свадьбе. зоро приходилось насильно заставлять себя дышать глубже, чтобы не выдать ни одно свое переживание внутри.

ясуо, видя, что господин колеблется, продолжал мягко наседать.

— господин, — старик вздыхает, потирая шею, и в этом слышно все его недовольство упрямством зоро. был бы тот его сыном — и спорить бы нечего, уже завтра бы сыграли свадьбу, но тут все было гораздо сложнее. до этого момента между ними не возникала такая пропасть. — цветы гортензии красивы, но без корней унесет. хиери-химэ — хороший корень, а вы… — взгляд касается оружия, — одинокий клинок ржавеет быстрее.

комментарии санджи не сделали лучше. зоро хотелось огрызнуться им обоим: пристыженный дальнейшим развитием этой темы, он хотел огрызнуться и запретить поднимать эту тему впредь, но понимал, что ясуо не прекратит.

санджи рядом не добавлял сил и не сглаживал ситуацию. он с радостью бы предоставил эту возможность ему, лишь бы его оставили в покое; только теперь до него доходило запоздалое понимание, что сегун не так просто сделал из простого самурая дайме: вокруг было множество благодарных подданных, раболепных министров, готовых ложиться под ноги сегуна, дрожа от одного его взгляда, но ни на кого из них, кроме обычного самурая-сироты, поднявшегося исключительно благодаря милости и собственным стараниям, не возможно было положиться. может, тут в том числе сыграла свою роль хиери-химэ. зоро не знал. он отказывался обдумывать это.

мысль о том, что ему следует жениться, сдавила горло, словно удавка.

его сомнения отразились на лице даже против воли: нахмуренные брови, поджатые губы. зоро сидел, словно выточенная из белого мрамора статуя будды — неподвижный и холодный; его аппетит полностью пропал, хотя он далеко не закончил есть. даже шум дождя по крыше, его причудливый сердечный ритм по глиняной черепице и бумажным седзи не развеивал тяжесть мыслей.

— ророноа-доно. — ясуо так редко прибегал к подобному обращению, что оно почти что резало слух. зоро не поднимал головы, не хотел даже немного показывать, что слышит, что воспринимает, что пропускает каждое слово через себя вопреки истовому нежеланию это делать. — дайме без наследника — как клинок без рукояти: красивый, но бесполезный.

— ясуо, — голос зоро раздался неожиданно громкий, прерывая монолог старика. хотелось остановить это все.

— ты воин, но война не вечна. кто будет помнить твое имя через сто лет? ты думаешь только о себе, — и в голосе ясуо послышалось гневное дребезжание, — а кто будет кормить стариков и детей, если соседи решат, что ты слаб? или ты хочешь вечно жить с мечом у горла?
зоро смотрел на него пристально, словно хищник — на добычу. он прекрасно понимал, что ясуо не будет извиняться за свои слова, считая из абсолютно правильными, а зоро никогда не потребует упасть перед ним на колени, замаливая грехи. более того, раз ясуо так раздухарился, значит, он уже признает санджи и готов быть с ним предельно откровенным, потому как старик никогда бы не стал обругивать свое господина перед кем-то чужим. это всегда касалось только их двоих, а сейчас — сейчас это касалось еще одного.

но у зоро было далеко не железное терпение. ророноа поднялся, возвышаясь над ними обоими, как смертельная лавина, сходящая с гор во время сильных дождей.

— достаточно, ясуо. — и его спокойный отказ, несмотря на кипевший внутри гнев, звучит, словно пощечина. — достаточно.

он выходит на улицу, обходя обоих. дождь и не думает прекращаться; капли падают на голову, остужая бессильную злость; мокнет кимоно, прилипая к коже. ророноа это ужасно не нравится, но еще хуже оставаться там, поддаваясь и слушая все эти разговоры, которые травили его не хуже яда. зоро устроился под раскидистой ивой, куда почти не попадали капли, и достал одну из своих катан, протирая лезвие. этим он давал понять, что более не настроен на какую-либо беседу.

вода с узких ивовых листьев, кажется, скатывалась еще быстрее и точнее — весь воротник его кимоно и вся макушка были промокшими насквозь; волосы, и без того никогда не лежащие гладко, и вовсе вздыбились, как настоящие иголки. зоро растирал меч так, словно хотел стереть лезвие в порошок. катана была холодной — это хорошо отрезвляло.

но стоило санджи сесть рядом, как вся его поза выдавала плохо скрываемое напряжение: плечи превратились в камень, а руки почти замерли на месте. еще не успев остыть после разговора с ясуо, зоро казалось, что он будет вынужден обороняться и оправдываться снова. только вот ророноа бы предпочел слушать, а лучше — не слушать и посидеть немного в одиночестве, чтобы сгоряча не выдать глупостей и грубостей. он отслеживал подобное за собой, но никак не пытался предотвратить: обычно глупцы сами лезли ему под горячую руку. их никто не принуждает.
— сегун не докладывает мне вещи, которые меня не касаются, — сухо отозвался ророноа, выдыхая. обычно он обращался с оружием куда нежнее, в каждом его движении была система и диалог с металлом, а сейчас это просто было способом выплеснуть гнев. где-то в стороне заквакали лягушки, и зоро, кажется, именно в этот момент смирился с тем, что ему все же придется что-то послушать. какую-то историю. откровение.

в какой-то момент зоро поймал себя на мысли, что руки перестали нервно терзать лезвие катаны. ророноа все еще сидел и выглядел, как недружелюбная глыба, но теперь он не был разъярен. разговор с ясуо происходил уже не в первый раз, и каждый раз процесс и итог становились все хуже и хуже. каждый раз казалось, что даже со словесной неповоротливостью зоро удастся избежать ругани. но все тщетно, все его попытки промолчать или пресечь сразу — как ему быть? тоже сбежать в другую страну и укрыться?

— не знал, что с твоей свадьбой возникла такая неприятность, — он ведь должен был сказать что-то участливое и негрубое: получилось так себе, но ророноа на эмпатию никогда в жизни не претендовал. впрочем, нетрудно было догадаться, что так далеко от родного дома не от счастья бежишь. в одиночество.

— она не разбивала мне сердце. мы виделись, возможно, всего пару раз — и мельком. — голос зоро моментально стал глухим, будто он погрузился в какие-то глубокие воспоминания, далекие отсюда, от влажного душного сада, в котором пахло землей и цветами — совсем немного. ророноа понял, что он всем своим существом настолько сильно отторгал хиери, что не мог воскресить в памяти ее лицо, повадки, манеру речи. все это оказалось попросту стерто, словно ладонью провели по запотевшему окну, снимая пар. одно движение — и ничего нет. зоро ничего не помнил, кроме каких-то очевидных деталей. общих. — у нее зеленые волосы. увидишь — сразу поймешь.

он подпер кулаком подбородок, щелчком убрав катану обратно в сая, словно призыв к самому себе: успокойся. дыши. ророноа действительно втянул воздух носом, шумно, восстанавливая контроль. наконец-то. пальцы коснулись металлических вставок, проверяя. все в порядке.
— ясуо сравнивает ее с бэнтэн. кто-то берет на себя смелость и называет ее воплощением коноханасакуи-химэ. все говорят разными языками совершенно одно. но дело не в этом. дело вовсе не в хиери-химэ. — зоро мягко и одновременно лениво сполз с камня, словно большой хищник. к тому времени дождь закончился, и ветер немного разогнал тучи, позволяя солнцу ласково тронуть лучами блестящие от капель листья и траву. ророноа поймал себя на мысли, что хотя бы пару часов хотел посвятить валянию на земле. но, наверное, не сейчас.

— я вижу свою жизнь и свою цель в другом, как бы ясуо не старался переубедить меня в обратном. эта земля столько времени не знала порядка, а люди — покоя, что дел здесь мне еще — не переделать. — ророноа сложил руки на груди. он говорил абсолютно серьезно, возможно, это было действительно своеобразным ответом на откровенность санджи. по-другому он не умел. — к тому же, я не собираюсь провести остаток своих дней с женщиной.

это получилось легче, чем зоро предполагал. он не планировал выворачивать душу настолько, но и врать искусно абсолютно не умел.

дождь никак не прекратится, но под вечер вся, даже вынужденная, деятельность утихла — и двор опустел. природа сомкнулась в опоясывающем молчании, но не сдавливающем, словно удавка, а уютном; в такое время только бы спать и набираться сил, как и сама природа, потому что потом — жаркое, удушливое лето, полностью вошедшее в свои права. вода сыпалась по крыше, листьям, шуршала, как мелкие камешки, бил в седзи, подражая барабану в храмовом празднике; густой, словно забродившее сакэ, воздух разрезала вечерняя прохлада; закатное солнце игриво золотило их, медленно, но верно отдавая свои права ночи.

в окошках домиков вокруг начали тухнуть огоньки. зоро все это время ходил где-то по коридорам: беспокойный тигр в своем лесу. слишком большой для обстановки, но, если желает, как настоящий хозяин, остается невидимым. в конце концов, для своего полуночного бдения он выбрал кухню — то место, откуда так яростно сбежал. ророноа против своего обыкновения не налил себе сакэ; он задвинул и легкие седзи, и расписные фусума, чтобы свет не проникал в остальную часть дома, и опустился на домэдан, выдыхая. наконец, спокойствие и усталость настигли его, даруя расслабление напряженным плечам; он так и не снял с пояса катаны, и все это время гремел ими, как разгневанный они.

зоро подкинул немного дров в очаг, протягивая ладони к нему и прогревая пальцы. мысли, до того напряженной струной натянутые, расползлись, растворились, податливые жару печи-ирори. казалось бы, можно было бы отогреться и пойти спать, закончить этот день, но ророноа точно бы не уснул сейчас при всей своей безмерной любви к этому занятию. слова, спор с ясуо все еще звенел у него в голове; опрометчивые слова, брошенные для санджи — тоже. он не стеснялся себя, потому что свою природу невозможно переврать, но все равно не стоило. но слово обратно вернуть было невозможно.

потому зоро решил по-своему пережить эту ситуацию. он поднялся, достал себе тарелку, наложив туда добрую порцию риса; как медведь — на севере вано водятся такие, ророноа слышал, но никогда не видел, потому верил — полез по бочкам, выискивая в них все, что плохо лежало: сливы умэбоси, оттеняющие плотность риса своим кисло-соленым вкусом; дайкон, добавляющий хрусткости и сладковатой пряности. еще зоро нашел оставленные тофу и водоросли вакамэ, грибы, только в процессе поиска осознав, как он голоден — ужин ведь был прерван им самим, этим глупым разговором, внесшим разлад в мирное течение их жизни. ророноа отыскал немного маленьких рыбок сирасу и яки-нори. теперь вокруг него собрался кисловатый дух умэбоси, смешанный с дымом очага; водоросли хрустели на зубах, будто шаги по первому льду. все это приятно расставлено на низком столике; зоро, сложив ладони вместе, думал о том, что недалеко ушел от того времени, когда у него не было даже этого, а из самого лучшего ужина — только собственная ярость на обстоятельства вокруг, заставляющие его голодать. казалось, что можно было расслабиться. хотелось бы.

темнота за стенами быстро загустела, словно чернила, разведенные в чаше. дождь продолжал стучать по крыше неровным ритмом, насмешливым, перебивчивым. ветер шевелил бумажные седзи, заставляя их отбрасывать дрожащие тени. зоро, устроившийся ближе к медленно набирающей пламя печи-ирори, взял первую пиалу в руки — она казалась крошечной чашечкой в его грубой большой ладони; огонь освещал его лицо снизу, и кожа делалась багровой, а глаз из карего превращался в желтый; шрам же еще сильнее бугрился, выступал, сильнее перечерчивая черты.

ророноа начал есть молча, методично, как если бы точил свой меч. он прислушивался-присматривался к мелочам, как хищник; принюхивался, выуживая запахи один за другим: дым, впитавшийся в деревянные балки; поджаренная до хруста рыбья кожа; едва ощутимая на кончиках пальцев и по краям татами сырость. зоро сидит на тонкой циновке; единственный источник света — очаг. все вокруг таинственно, мистично, и, если бы ророноа действительно боялся чего-то подобного, то с легкостью мог бы представить, как из углов к нему потянулись тени.

но осторожное касание к фусума и седзи отвлекло его. когда в разверзнувшемся проеме, будто во вратах в другой мир, появился санджи, зоро нахмурился. он мог бы его прогнать или уйти сам, но не испытывал к нему совершенно никакой неприязни. даже ясуо он мог пожурить или оглядеть строго в своей фирменной молчаливой манере, то к санджи…

— голоден? будешь есть?

зоро внимательно наблюдал за всеми суетливыми перемещениями санджи по кухне, словно за мотыльком, отчаянно желающим долететь до заветного очага. такие обычно шуршали тонкими крыльями, безуспешно пытаясь прорваться через седзи. глупые. то ли дело зоро: на все слова и вопросы он реагировал серьезно, потому что не мог разделить шутки от прямоты.

— пшеница у нас не растет. ясуо рассказывал, что ее пробовали сеять, но в вано слишком влажно и холодно, особенно зимой. рис — другое дело. он ведь не только для еды и сакэ нам пригождается. — ророноа перевел взгляд на огонь, ненадолго задумавшись. как будто дилемма, разыгравшаяся в нем, не заняла много времени и душевных сил, но все равно затронула сомнения. но он продолжил, тихо и уверенно: — например, инари-сама. когда детьми мы голодали, последнюю горстку риса всегда оставляли ей, надеясь на плодородие в следующем году. а еще на о-бон оставляем его для умерших. помимо риса мы зажигаем для них фонарики и пускаем по реке, как возможность обрести путь домой. думаю, ты оценишь. вряд ли у вас есть нечто подобное. он наступит через два месяца, так что ты как раз успеешь. это как… встретить тех, кого ты не забыл. просто слишком давно не видел. шумные духи приходят, пьют твое сакэ, едят твой рис и уходят.

зоро склоняет голову, не став добавлять очевидного. вряд ли, если бы с санджи были все те, кого он любил, он бы оказался здесь.

но трагичность момента разорвал хруст маринованной сливы. зоро дружелюбно хмыкнул, по достоинству оценив сказанные в свой адрес слова, но одним из его главных достоинств было простое неумение обижаться. любые грубости и оскорбления стекали с него, как вода с речного валуна; но другое дело — зоро злился, выходил из себя громко и шумно. это уже похоже на водопад, бьющий о гладь с огромной, разрушительной силой, сметающей все на своем пути. это не его выбор — это его природа, от которой невозможно отделаться. именно по этой причине ророноа ушел: просто мог выпалить лишнего, да такого, что простым «извини», чего он не умел, не обойтись.

— если ты пожаришь мне омлет, я буду очень благодарен. у меня есть все, кроме него. яйца в корзине возле окна.

конечно, можно было бы помочь. но если санджи затронул такую тему, то зоро предоставит ему возможность сделать все самому. ритуалы важны: ророноа помнил это с самого младенчества. перед его глазами не стояло лиц ни отца, ни матери, никого, чьи слова бы отзывались в нем трепетной болью, плач по ком сжимал сердце, не давая вздохнуть; но как для него важно было положить маленькой ладошкой жменю риса на алтарь богини тоеукэ-химэ, так же и для санджи важно сделать то, что он может лучше всего.

потому добавил одно простое:

— санджи. спасибо.

зоро не привык оглядываться назад. конечно, не все, далеко не все его поступки были правильными и разумными, не все, что он делал, оборачивалось пользой, а не вредом, но стоять на месте — все равно что врасти в землю, а потянуться к прошлому — застрять навсегда. тот разговор в саду — ророноа вовсе не жалел о нем, как не привык сокрушаться о любом своем поражении, о шраме на груди, о потерянном глазе. все это стало частью его истории.

санджи не выглядит как болтун. он не станет сплетничать и передавать то, что сказал ему зоро.

ророноа развернулся от очага, перестав есть и теперь наблюдая за ним. языки пламени приятно отсвечивали волосы санджи, делая их буквально выплавленными из жидкого золота; зоро видел такое только однажды в своей жизни: в золотых мастерских, плавящих металл и превращающих его в листы для храмов, украшений и мечей. подглядывая через приоткрытую дверь мастерской, ророноа замирал, упиваясь магическим зрелищем. словно последний луч солнца, пойманный мастером и заточенный в глиняную форму, превращенный в податливое полотно. сейчас то же самое происходило перед взглядом зоро: золотой клен в огненном ветру. уголок губ дернулся в улыбке. вот как он думает на самом деле. если ясуо догадается, — а старик точно додумается — он его просто убьет на месте. все снова идет не по плану.

— постой-постой, — его голос густо разрывает тишину, заглушив даже треснутые угли. — с учетом того, как я выгляжу? а как я выгляжу?

единственный глаз хитро прищурился. любопытство даже у самого опытного хищника стойко брало верх.

в голове зоро все выстроилось во вполне логичную цепочку: санджи быстро жарит ему небольшой омлет, который аккуратно укладывается на рис, и ужин снова приходит в движение. кулинарные изыски для ророноа все же были чем-то чуждым, потому что он привык довольствоваться остатками. даже спустя столько лет, даже несмотря на то, что у него есть, чем поживиться самому не в ущерб другим, набор из простых ингредиентов его ожидаемо заземлял. но, кажется, не в этот раз, потому что, когда санджи достал баклажан и рисовую муку, зоро хотелось встать со своего места, чтобы с любопытством заглянуть в  сковороду. это выглядело странно и очень сложно; подобную поэтапность ророноа встречать не приходилось. но пахло действительно отлично.

удивительно, но присутствие санджи не ощущалось лишним элементом в этой гармонии человека и природы для зоро. и то, что он удивительно много говорил, — обычно слуги и даже ясуо старались сдерживаться, тем более в присутствии господина, обходясь емкими выражениями, — не ощущалось чуждым. пусть враг давно убит, и на землях вано царил мир, но только сейчас в устоявшемся рисовом болоте дома ророноа появилось дуновение свежего ветра. зарождающаяся жизнь. возможность.

— это выходит не то, чтобы специально, — зоро нахмурился совсем немного, прислушиваясь к треску жарящихся овощей. — мне надо сохранять силу, чтобы внушать страх любому недоброжелателю, что кинет взгляд в сторону моей земли и моих людей. но истинный путь самурая содержится в балансе. в силе духа. не в разрушении, а в созидании. могу тебе сказать, что даже лучшим самураям, — ророноа развел руки в стороны, демонстрируя не кухню, но всю землю, принадлежащую ему, — не всегда удается построить что-то толковое, как бы сильны они ни были. самый сильный — тот, кто умеет не использовать силу. так говорил мне мой наставник.

удивительно, что с санджи можно было затронуть подобные темы. ясуо обязательно начал бы ворчать, пытаясь господина отвлечь от подобных мыслей, потому что забивать таким голову — просто непрактично. от зоро ожидались вполне конкретные вещи: защита, обустройство, хорошая служба сегуну, свадьба и наследники. ему определенно не удастся полностью совпасть со всеми необходимостями, но что-то точно получится. по крайней мере, зоро не был декорацией.

— эй! — ророноа буквально очнулся, фыркнув очевидно недовольно. — мои мечи всегда со мной! это совершенно не обсуждается. все привыкли. — он сморщил нос, недовольный замечанием, как кот. критиковать оружие зоро было строго воспрещено им самим же. — они давно стали единым целым со мной. и слишком много для меня значат, чтобы я отказался.

ророноа коснулся каждой катаны по очереди. в каждый из этих мечей был вложен смысл, доступный только ему одному; правда же оставалась одной — тот, кому не повезло встретить зоро, а особенно лицезреть его трехмечевой стиль, обычно ни с кем больше не мог поделиться впечатлениями. он был скор на расправу, но старался не делать необдуманных поступков. иначе пришлось бы стыдиться и каяться, а подобное он просто терпеть не мог. хуже голода. хуже бессонницы — но тут можно было поспорить.

и злиться зоро тоже долго не умел. его простая, бесхитростная душа не выдерживала натиска возможной обиды. ророноа понимал, что справляется с таким не очень хорошо, потому даже пробовать не пытался. оскорбления, пусть и давали ему щелбан, но всегда отскакивали и пролетали мимо.

— ты меня не обижаешь своими словами. я далек от тех самураев, о которых тебе, возможно, хоть кто-то рассказывал. если нет, расспроси ясуо от скуки. — зоро дернул уголком губ, открывая ровный ряд белых зубов с заметными клыками. все в нем говорило о его нечеловеческой природе, при этом приземленнее человека вряд ли во всем вано удавалось найти. — у меня никогда не выходит медитация. единственное, когда я могу очистить свою голову, это заточка катан. но они истончатся быстрее, чем я перестрою себя согласно тому образу жизни, в который меня хотят ввести. и я совершенно не умею писать. все это делает ясуо, но он ворчит в последнее время слишком много. если тебе надоест дождь, ты можешь брать у него уроки чего угодно. скажи, что я дал добро. я все подтвержу.

зоро скрестил руки над головой и потянулся. спать ему не хотелось, но по мышцам растеклось теплое спокойствие. он даже немного зажмурился, выдавая свое удовольствие с потрохами.

а потом подставил свою миску с уже начатым рисом, чтобы санджи великодушно уложил туда удивительный омлет.

— готово?