— а можешь поставить чего-нибудь из сплина?

рената закатывает глаза; в проблесках её белков можно прочитать каждое слово, от «боже, какой ты дед», до «ну почему бы и нет, они мне тоже нравятся». дима покачивает головой под первые переливы аккордов и жмурит глаза то ли от довольства, то ли от того, что в глаза дым лезет и кусает слизистую.
это уже давно перестало быть странным. лизаветка все чаще улыбалась, когда видела, что он покидает свою трупную обитель и на глаза появляется. это был не секрет: вечеринки здесь, чтобы припасть к ним вампирским укусом и получить хоть немного энергии, сделать вид, что все еще живой, что может чувствовать хоть что-то, помимо бесконечного вакуума. простирающегося по нейронам. жадного, голодного вакуума, что сжирает все, до чего может дотянуться; если заткнуть его, то только чужими силами, если чужими силами, то только на пару секунд, чтобы сделать глоток воздуха и снова на родное, знакомое, нелюбимое дно опуститься.

дима затягивается самокруткой и сжимает бумажный фильтр между пальцев. где-то там — знакомый шум, юрин голос, довольно вещающий о чем-то своем и не всегда понятном. он был здесь если не самым живым, то самым ярким, надрывным и слепящим до глазного дна. дима не мог заставить себя отвернуться, закрыть глаза — невозможно, будто что-то внутри него через это непонимание и неприятие жизни этой самой жизнью питалось и хотело еще и еще. будь, действуй, говори, желай. хочешь разъебать этот кухонный гарнитур? да пожалуйста.

у димы хороший обзор. в спину светит фонарь, ослепляя всех входящих на кухню. юра щурится тоже, оглядывается в комнату и вкидывает туда пару фраз, что вызывают чей-то хохот. дима не слушает, видит то, как двигается кадык под тонкой кожей, как рот тянет улыбку, а блеск в глазах куда ярче, чем свет фонаря.
не замечает, как в какой-то момент рена оставляет их одних. юра говорит и говорит, размахивает руками, чтобы придать своим словам больше экспрессии, и дима тянет его к себе в объятия, сопровождая это ленивым не мельтеши. в голове у него пусто, но это хорошая пустота; не та, что жаждет быть заполненной, а та, что стелется по земле едва заметным туманом, обволакивает и мягко прикрывает болотные топи, чтобы наступить в них и утонуть.
дима выдыхает сладкий дым — тот же туман.

короткие перебрасывания фразами и длительное молчание. дима — куда больше про слушать, чем говорить; юра под его рукой елозит и глубоко дышит, разморенный происходящим. он — куда больше про поговорить, но диме кажется, что под речитативом слов он слышит глухое молчание, прячущее откровенность за замками где-то на дне глаз. там — горящее полымя, закрытое на сотни замков и отгороженное километровыми стенами, гипсовыми масками, на которой кто-то нарисовал лицо. кажется, она трескается. что под ней?

— что под ней? — лизаветка поднимает маруську с пола и ногой отталкивает лежащий на полу фантик. смотрит на диму немного недоуменно, скользя взглядом по расслабленным лицам и приобнимающей ладони димы на чужом плече. ей бы сказать что-то; дима практически ждет слова, но лизаветка поджимает губы и глупо смеется.
дима смеется тоже.
такое редкое чувство. о том, как тошно такое чувствовать только под травкой, дима подумает завтра. сейчас — ему легко и свободно, плечи легко распрямляются, не скованные многотонным грузом заебов; не хочется спрашивать себя — это так люди живут, когда нормально? именно поэтому это так похоже на школьные времена?
тихий, но такой искренний смех. дима поворачивает голову к юре и в глазах того — хрустальный восторг и интерес естествоиспытателя, что встретил что-то новое, необычное. кажется так просто потеряться в этих хрустальных бликах и потянуться ближе, оставив улыбку на чужих губах.

терпко. эхо алкоголя мешается с сумраком дыма, оседает на губах едва заметной пленкой. диме хочется дальше, глубже, разложить спирт на ноты, отделить чужой вкус (кажется — сладкий, но не приторный, будто орехами какими отдает), но многолетний поводок не позволяет, тянет назад и держит взглядом во взгляд.
дима тушуется.
смотрит чуть исподлобья, не разнимая объятий, и только потом ладонь убирает, задержав последнее прикосновение.
— мне, наверное, не следовало. прости.
в этой квартире, на деле, легко быть невидимкой. легко оставить вещи, скрытыми за занавесками от чужих глаз. нога лизаветки торчит из коридора, и в кухню она вваливается вместе с реной. на двоих собрать фразу «в каком шкафу водка» у них получается гораздо лучше.
это кажется лучшим спасением.

месяц тянется как пружина, чтобы в конце щелкнуть всех терпеливых и не очень. у димы — аврал на работе — конец недельного отчета, месячного и квартального накладываются друг на друга, и ему приходится мелькать на планерках вместе с тимлидом и отчитываться за сделанное. в голове совсем не это; кажется, это один из тех непозволимо редких моментов, когда его мысли заняты не холодной пустотой, не работой, а чем-то другим, и дима не может понять, насколько ему это что-то другое не нравится.
это непривычно, держать свой фокус внимания не на привычном и взгляд не мочь отвести. дима слепо залипает в экран презентации и механически вставляет пару комментариев, создавая иллюзию активности. телефон в его руках нагревается от того, как он вертит его в ладонях, отвлекает на себя мягкой вибрацией. лизаветка.

сегодня устроим ченить !! ты с нами или в крепость одиночества?
нет, другие планы.
ТАКККККККК я жду подробностей
стикер стикер стикер

дима удерживает желание провести ладонью по лицу. ему объективно тяжело и тяжесть эта была незнакома ему уже очень много и много лет. куда удобнее было, когда эмоций не было вовсе, а тут они наваливаются и лучше не делают.
правда, юр?

с той вечеринки произошла еще одна, да и сам юра заглядывал время от времени, то ли сбежать от общаги, то ли потусить в комфортном месте. насколько оно было комфортным для него сейчас, дима не знал: они оба успешно делали вид, что ничего не было, вернувшись к знакомой стезе дружеского взаимодействия. спойлеры — нихрена оно так не работало.

юра вел себя так, будто ничего не произошло. не заводил никому не нужных серьезных разговоров, не задавал каверзных вопросов. вел себя так же, и был в этом куда успешнее димы, потому что —
внутри него бурлило.
темное и вязкое, черное, словно подземная нефть, которая вот вот из-под земли толчками пойдет. горькое на корне языка и собирающееся ядом в слюне. величайший проеб и невозможность провернуть фарш назад — дима не мог. не получалось. не хватало опыта, не хватало слов, чтобы обуздать вдруг проснувшуюся эмоциональность, которая никакого ответа встретить не могла. нахер её, туда же, где ей и было место, под дном огромной серотониновой ямы, в которой он проживал свою жизнь.
вылезла? нечего, давай обратно.

был один способ. хреновенький, но проверенный временем: остроумное био и светлая мордашка; подобные ему имели два вкуса, искали либо таких же, либо холодную отстраненность, в которую можно было слить весь свой эмоциональный запас. этот, — ян, — был второго типа и уже закидал его километром скобочек, вещал в режиме радио и совершенно не смущался от этого. идеальный вариант.
(и ты об этом пожалеешь)

он был хорошим, этот ян. учился на лингвиста, бегло говорил на трех языках, подначивал отвечать на английском, хотя любил французский и на грани похабщины шутил о том, на что еще способен его язык. дима корчил страдальческие лица, вызывал этим чужой смех и чувствовал, как потихоньку отпускает, как развязывается внутренний тяжелый канат, чтобы нырнуть в отведенное ему место и там остаться навсегда. что-то все равно держит, и дима, черт возьми, знает: это не развяжешь, тут — только рубить.
ян толкает его мыском под столом и улыбка на его лице уж больно заговорщическая. в руках его — топор.

музыку слышно уже на лестничной площадке, но время позволяет. терпеливые соседи придут ругаться куда позже, но ян все равно удивленно смотрит на дверь, одним лишь взглядом спрашивая, нормально ли это. дима кивает, как всегда уверенный и спокойный, и распахивает дверь в обитель подросткового отрыва.
его спокойствие стоит ему очень дорого. и будет стоить еще дороже, когда из темноты коридора он выглядывает стоящую на кухне знакомую фигуру. задерживается на ней взглядом, хотя к спине льнет ян и подталкивает быстрее.
— подожди, надо поздороваться.
— ага, да, привет и пока, ребята!

они сталкиваются взглядами на секунду и этого хватает, чтобы внутреннее ощетинилось черным злом и отчаянием. тот поцелуй, кажется, был не просто так, но юре проще делать вид, что ничего не было, и дима это принимает. он не идиот, чтобы стучаться туда, где его не ждут. друг — значит друг. он взрослый мальчик и сможет с этим справиться.
захлопнутая яном дверь отсекает больные мысли.

спустя время, отвлекшись от чужого тонкого тела, дима замечает приоткрытую дверь. тянется рукой и закрывает её вновь, отсекая шумный звон музыки. ян сдувает со лба взмокшие пряди и косится хитро.
еще заход?

ни легкая нега, ни приятная усталость, не заставляю голову опустеть. ни мягкие прикосновения, ни тяжесть головы на плече — дима здесь и не здесь одновременно; голова гудит от множества запущенных процессов, и признаваться себе, что большая из них часть посвящены юре — как расписаться в проигрыше перед самим собой. там уже так много росписей, что места не хватит, но дима добавляет в копилку еще одну: провалился по всем фронтам и хрен теперь знает, что с этим делать. он не пил до запоев практически никогда, на работе разгруженный завал обещал пару недель передышки, которая ему была вовсе не нужна. других способов справляться с этим не было, так что, быть может, запой все еще был выходом.

— проводишь меня?
ян лениво потягивается, демонстрируя себя с самых лучших своих сторон. в квартире уже тише, прошел самый пик вечеринки, и, когда дима выглядывает в коридор, что-то едва слышно звучит из лизаветкиной комнаты. мимо проходит юра, не видит будто, со вздернутым носом и темным взглядом. дима пробует позвать его, но тот не откликается, только влазит в кеды и хлопает входной дверью. ян, положивший голову диме на плечо, задумчиво смотрит юре вслед.
— а у вас тут интересно.
дима не может не согласиться.

уже у самой двери, распахнутой в общий коридор, ян ловит последний сухой поцелуй и улыбается почти смущенно:
— встретимся еще? — на что дима только хмыкает под нос и треплет золотые кудри, — понял-принял, но если надумаешь — звони.

не то чтобы дима надумает. ни сегодня, ни завтра, ни-когда. когда ян пропадает в зеве лестничной клетки, паршивость возвращается.
и что, стало лучше?