Характер
Немало комплиментов в свой адрес доводилось слышать Сокджину по жизни, но все они сводились к просто «славный парень», и это всегда звучало как-то обидно, потому что сам Джин считал себя крайне разносторонней и интересной личностью. Его представления о самом себе, в целом, нехило отличались от реальности, но искренне плевал Сокджин на критику в свой адрес, наивно считая себя очень учтивым и умеющим прислушиваться к чужим словам парнем. Вежливости как таковой ему было ни занимать, все же традиционное воспитание делало свое дело, и манерам Джина можно было только позавидовать. «Мамина радость» никогда не перебивает собеседников и любит рыцарствовать перед слабым полом, всегда приходит за пять минут до встречи и уступает бабушкам места в автобусах. Сокджин – неутомимый искатель компромиссов по разнообразнейшим вопросам и ярый противник открытых конфликтов в принципе. Юноша категорически никогда не лезет на рожон и тешить самолюбие бессмысленными спорами не привык. Ему чуждо любое проявление агрессии, и как истинный пацифист он считает, что все разногласия можно уладить мирным путем. Болтать Джину в любом случае куда проще, чем как-либо действовать. В особой смелости его тоже нельзя обвинить: Сокджину присуще всегда сомневаться в правильности собственных действий, и порою без чьего-нибудь пинка он совершенно ничего не может начать делать. Тем не менее, Джин далеко не ведомый по жизни: он не боится ответственности и умеет концентрироваться в форс-мажорных ситуациях. Перед этим, правда, бурно проистерив. Сокджин обычно ведет себя довольно тихо, но это не умоляет его эмоциональности и искренности. Он без труда проявляет какие бы то ни было чувства и озвучивает самые странные мысли, и хоть ему чертовски важно общественное мнение, перебороть себя он не в силах. Сокджин – любитель испортить веселый настрой своих товарищей каким-нибудь предостерегающим возгласом по типу того, что если пытать спуститься с третьего этажа общежития вниз по простыням, то можно сломать себе позвоночник, или если злоупотреблять пивом, то старческий маразм можно словить годам эдак к тридцати. Джин отнюдь не пессимист, просто сам всяческие приключения на свою задницу не ищет, да и другим не советует. Юноша рос крайне домашним ребенком и из своей зоны комфорта вылезает раз в пятилетку. Впрочем, даже в подобном есть свои плюсы, потому что получился из Сокджина при таком детстве невероятно хозяйственный и заботливый парень. Он терпеть не может беспорядок и хаос, выглядит всегда опрятно и аккуратно, а еще недурно готовит, но по этому пункту больше хвалится, чем доказывает делом. Джину проще накрыть стол на десять персон, чем самому себе под вечер состряпать что-нибудь, ибо к чему подвиги, которые никто не оценит. Однако в лицемерии Сокджина обвинить нельзя: всем благородством он занимается только по велению своей доброй души, пытаясь скорее угодить людям, чем произвести на них должное впечатление. Он легко поддерживает разговоры на любые темы и совсем не против случайных знакомств, но в полной мере открывается перед людьми с огромной неохотой, поэтому если просто знакомых у Джина немеренно, то настоящих друзей можно пересчитать по пальцам одной руки. Он не любит говорить о себе, это ведь просто не вежливо, но еще и потому, что не желает пускать в свой строго упорядоченный мир людей, способных сеять там нечто, что он не в состоянии контролировать. Сокджин на самом деле крайне чувствительная натура, легко улавливающая настроения коллектива или эмоцию какого-либо отдельного человека. Он редко проходит мимо, если кто-то нуждается в помощи, а слова поддержки или утешения звучат из его уст особенно искренне. Джину неприятны любые негативные эмоции, их вокруг себя он старается минимизировать по максимуму. Парня практически невозможно разозлить или выбесить, и он не помнит, чтобы как-то особо яростно желал кому-нибудь зла. Подводный камень заключается лишь в том, что Джин вечно обижается без причины и любит дуться из-за всякой ерунды, правда вот только эту обиду мало кто замечает. Он даже язвит в ответ на грубость с такой прелестной улыбкой на губах, что кажется, будто благословляет, а не проклинает. По умолчанию Сокджин обычно приветлив и спокоен: он из тех людей, чей свет не слепит глаза, но незаметно греет в трудные минуты. Джин может быть другом, на которого без сомнений можно положиться, зная, что он не предаст. Юноша не разбрасывается обещаниями и, несмотря на незаурядную коммуникабельность и любовь потрепаться без дела, пустых слов на ветер не бросает. Его отличает умение хранить чужие секреты, потому что Сокджин попросту знает цену собственных тайн, и он более всего на свете боится стать разочарованием в жизни доверившихся ему людей. Джин не видит себя в этой жизни революционером или чей-то иконой, он стремится хотя бы пройтись по чужим воспоминаниям ярким пятном солнечного света, что будет согревать из памяти на года вперед.

Биография
Сокджин родился и вырос в крайне традиционной семье, главой которой был добропорядочный врач городской больницы Пусана, имеющий в качестве супруги свою некогда коллегу. Женщине пришлось оставить требующую много времени и сил работу, чтобы посвятить себя воспитанию двух детей. В двойняшках, мальчике и девочке, родители души не чаяли и уж никак не планировали заводить третьего ребенка, спустя пять лет после рождения первых, так что Сокджина можно считать отчасти нежеланным ребенком, но впоследствии ставшим очень любимым. Старшие брат и сестра оказали на младшего непомерное влияние на первых порах: они плохо ладили друг с другом, а Джин успевал хвостом бегать за обоими, влезая в переделки с компанией брата и купаясь во внимании со стороны подружек сестры. Детство, в целом, у мальчика было насыщенное, но, тем не менее, проблемным ребенком Сокджина точно нельзя было назвать. Он рос активным и любознательным, но смышленным и воспитанным мальчишкой, который всегда чувствовал, когда нужно остановиться и вернуться домой. С начальной школы Джин начал блистать в учебе, она давалась ему легко, и на уроки он ходил с радостью. В драки не влезал, стекла в окнах не бил, даже в средней школе не начал прогуливать занятия. Одноклассники, не ставшие Сокджину особо близкими друзьями, в шутку звали его принцессой за совсем невоинственный нрав и проскакивающие порою девчачьи замашки. Джин, впрочем, хоть и обижался, но никогда не злился, молча радуясь тому, что дальше дурацкого прозвища ровесники никогда не заходили. Школьные годы для себя парень считал счастливыми, несмотря на то, что все свободное от учебы время он посвящал еще более углубленной учебе. На девочек и гулянки у него времени не было, к тому моменту он уже стал любимым ребенком в семье, маминой радостью и папиной гордостью, на фоне раздолбая-брата, бросившего университет, и легкомысленной сестрицы, решившей в 20 лет выйти замуж. Сокджин много учился, страдая эдаким комплексом отличника и страшась не оправдать возложенных на него надежд со стороны родителей. С начальной школы Джин, по наставлению матери, ходил в музыкальную школу, которая со временем стала для него единственной отдушиной в жизни, что он сам себе не выбирал. Закончив среднее звено, парень по собственным хорошим оценкам и без какого-либо излишнего труда поступил в Догсули, наконец-то вырвавшись из-под родительской опеки и дав засверкать своей самостоятельности на полную мощность.

· ХАРАКТЕР ·

Не смотреть в глаза, не вслушиваться в весь этот бред, что они несут; Тэхён напоминает себе об этом каждый день, просит всю эту гребанную планету оставить его в покое, не трогать, не лезть, все равно не поймете. Юношеский максимализм о собственной избранности и своем божественном предназначении пришлось оставить в трудном детстве, сейчас осталась лишь череда попыток вырваться из круга обязанностей, ожиданий, возложенных всеми, кому ни попадя, на него надежд. Тэхён хорошо знает, чего он хочет – звуконепроницаемого бункера где-нибудь глубоко под землей с засовом, запертым снаружи.
Его война с самим собою не закончится никогда. Собственные мысли всегда вгоняют в тоску, идеи – спешно загнивают в воображении, чувства – еще сильнее терзают неспокойную кровь. Тэхён испытывает тревогу двадцать четыре часа в сутки, его мнительность граничит с паранойей, он не доверят ни людям, ни самому себе. Нельзя быть счастливым дольше, чем полторы секунды; нельзя любить крепче, чем две с половиной недели. Этот мир прогнил до самого его основания, а значит, нам всем нужно скорее драть отсюда когти.
Тэхён считает, что быть одному – это свобода. Люди вокруг для него не более, чем дешевая декорация, он не нуждается в их внимании, их одобрении, и все было бы хорошо, принимай бы они все это так, как есть. Но люди глупы и навязчивы. Тэхён всегда искренне признается, что не любит слушать других, девять из десяти всегда несут лишь раздражающий его бред. Но рассказывать ему еще труднее.
Он на самом деле все никак не может определиться, что он себя сильнее – любит или ненавидит. В самом себе он ценит ум, но характер, натура, они всегда все портят. Если люди в этом мире делятся на добро и зло, то Тэхёна выбросили на обочину возле этого перепутья с глубоко всаженным под ребра ножом и почему-то приказали выбирать самому. Время идет, Тэхён давно считает себя взрослым, но кровь еще все еще льется, горячая, густая, а на перекрестке по-прежнему никого.
Он никогда не поймет, что с ним не так; Намтэ искренне считает, что вся проблема не в нем. Он в этом мире правда и истина, достойный быть всем и судьей, и палачом. Тэхён не любитель болтать без дела, но желчи с его языка хватит на то, чтобы удавить всех и каждого. Он говорит: "Я справедливый". Ему в ответ частенько приходит, что он, сопляк, слишком многое о себе возомнил.
Тэхён много думает о себе – это не эгоизм, это паника. Ему стыдно за прошлое, страшно за будущее и неуютно в хреновом настоящем, здесь и сейчас. Он улыбается неловко, едва светлея в лице, всякий раз, когда его застают врасплох, и думает о том, как сбежать, прежде, чем куда-либо прийти. Людская масса вокруг ничем не отличается от любого другого животного стада. Лучше самому покончить с этим, чем отдать себя им на растерзание.
Чувства – это эволюционировавшие инстинкты. Тэхён не понимает, почему то, что должно помогать ему выживать, причиняет самую большую боль. Он не знает, что с ними делать, куда их девать, кому дарить; этот груз сильнее всех тянет его ко дну. Намтэ научился обращаться лишь с некоторыми из них – тоска, например, или злость. Гнев дает силы, отчаяние – превращает их в пыль. Безотходное производство, если бы Тэхён разучился влюбляться.
Он не умеет прощать и признавать свою неправоту, он ненавидит ложь и то же время врет напропалую сам, его душа жаждет любви, но порою Тэхёну кажется, что ничего, кроме вороха неприятных воспоминаний, он не может подарить таким же вставшим на перепутье. У него самого такой есть – огромный и несгораемый сейф, тяжелеющий день ото дня. Даже если скинуть его с плеч, оттуда не начнут расти крылья.
Намтэ умеет видеть – это главное. Чувствовать происходящее, подмечать детали, уделять должное внимание каждой мелочи. Память в его голове – это мозаика из тысячи разных частиц, которые большинство приняло бы за мусор или не заметило бы вовсе. И если мир – это такой же необъятный пазл, то он здесь именно тот самый кусок, что вставили бы последним.
Он никогда не проходит мимо зеркал не обернувшись – это временами приводит в чувства, ставит на место, позволяет вспомнить о том, кто ты есть. Тэхён свои картинные жесты считает донельзя естественными, он вечно где-то на переломе между серостью и блеском. Бездарный актер, непризнанный гений, странный мальчик, маменькин сынок. Намтэ не боится чувствовать себя лишним, он боится выглядеть нелепо. Не в чужих глазах – в своих собственных. Легко почувствовать себя идиотом, когда идиоты все вокруг.
Тэхён не верит ни в Бога, ни в судьбу, ни в справедливость, ни в самого себя, а только лишь совсем немного в любовь, но твердо знает, что за эту веру ему еще предстоит поплатиться. Люди рядом не приживаются, смеются чего-то, говорят "да ладно тебе", а потом уходят к тем, кто ближе, потому что Тэхёну быть ближе больно. Богатое воображение – вот все, что необходимо тебе для того, чтобы чувствовать себя значимым. Эскапизм как стиль жизнь, ОКР как само собою разумеющееся.

· БИОГРАФИЯ ·

Сейчас Намтэ считает институт брака пережитком времени, мертвым придатком здорового тела нездорового общества, который совсем скоро перестанет значит то, что он значит сейчас, а разводить детей – это значит обрести их на бессмысленную череду страдания длиною в целую жизнь. Тэхён никогда не был благодарен родителям за то, что они даровали ему существование. Он вообще-то их об этом не просил.
Впрочем, мать с отцом он никогда не ненавидел, в детстве, наверное, даже любил. Они были добры и любезны, но родительский энтузиазм, должно быть, выдохся на первом ребенке. Тэхёну, как второму и последнему, отцовского внимания перепадало раз в полгода: тот грезил о наследнике, он его и получил при рождении первенца. Все пытался сделать из первого сына "настоящего мужика", воспитав какое-то сомнительное подобие сильной личности. С матерью было проще, она уставала безбожно, но любила несмотря ни на что. Иногда Тэхёну казалось, что его даже чуточку больше, чем старшего брата.
А вот это Намтэ уже ненавидел по-настоящему. Детские чувства гипертрофированы, реакции – в сотни раз быстрее. Ревность, злость, обиды, брат Тэхёна упрямо считал, что в этом мире все, как двадцать веков назад, решается силой. Неприятно было его разочаровывать. Хотя Тэхёну это и удалось далеко не сразу.
Нахождение в доме было ходьбой по минному полю – для ссор не нужно было выдумывать поводы, потому что ненависть – это очень искреннее чувство. Тэхён даже учился в два раза лучше, но ему не хватало ума избегать конфликтов или хотя бы выходить из них не проигравшим. Мать всегда говорила: "Семья – это то, что будет рядом с тобою на протяжении всей жизни". Тэхён думал, что "не дай бог", и задирал нос выше, будто гордясь ссадинами на лице.
Намтэ было десять, когда одна из драк с братом закончилась сотрясением мозга и, благодаря другим механическим повреждениям, полной глухоте на левое ухо. Хотя в больнице Тэхёну очень нравилось: чистенько и спокойно, все приходили по расписанию и было очень тихо. Мечта стать врачом умерла где-то в средней школе, когда, попав в травматологию со сломанной рукой, он окончательно не понял, что в качестве пациента быть здесь гораздо приятнее. Потом были еще пневмония и гастрит – это Тэхён называл набором чемпиона.
Музыкой заниматься хотелось назло, в этом ему ничто не помешало. Отсутствие друзей среди сверстников дарило уйму свободного времени, сводившего Тэхёна с ума. Скандалы с годами утихли, но лишь потому, что старший брат все реже бывал дома, точь-в-точь как отец. Намтэ с матерью было комфортно, но любовь, даже родительскую, нужно заслужить. Она не смогла.
Тэхён никогда не понимал, чего он должен этому миру, который взамен не дает ему ничего. Почему все чего-то требуют, ждут, подсовывают свои ролевые модели и принуждают им соответствовать. Общество навязывает, Тэхён предпочитает быть вне его. "Когда-нибудь ты будешь мне благодарен", – так говорит большинство. Тэхён кивает в ответ и пожимает плечами: "Может быть. А пока что иди нахер".
Ему хотелось сбежать на край света; максимум, что ему позволили – это старшая школа, что подальше от города. Сомнительная альтернатива, да и Тэхён не привык быть оптимистом, но уже хоть что-то.

· ХАРАКТЕР ·
Эта «мамина радость» никогда не перебивает собеседников и любит рыцарствовать перед слабым полом, всегда приходит за пять минут до встречи и уступает бабушкам места в автобусах. Вону – вечный искатель компромиссов по разнообразнейшим вопросам и ярый противник открытых конфликтов в принципе. Юноша категорически никогда не лезет на рожон и тешить самолюбие бессмысленными спорами не привык. Ему чуждо любое проявление агрессии, и как истинный пацифист он считает, что все разногласия можно уладить мирным путем. В особой смелости его тоже нельзя обвинить: Вону присуще всегда сомневаться в правильности собственных действий, и порою без чьего-нибудь пинка он совершенно ничего не может начать делать. Тем не менее, Вону далеко не ведомый по жизни: он не боится ответственности и умеет концентрироваться на какой-либо работе, предпочитая делать все самому, чем объяснять кому-то что-либо. Вону обычно ведет себя довольно тихо, но это не умоляет его эмоциональности и искренности. Он без труда проявляет какие бы то ни было чувства и озвучивает самые нелепые мысли, не боясь показаться со стороны слегка странным, да и вообще дебилом. А еще Вону порою жутко тормозит, и это тоже его фирменное очарование . . .
С виду не скажешь, но на самом деле он крайне чувствительная натура, и Вону редко проходит мимо, если кто-то нуждается в помощи, а слова поддержки или утешения звучат из его уст особенно искренне. Ему неприятны любые негативные эмоции, их вокруг себя он старается минимизировать по максимуму. Парня практически невозможно разозлить или выбесить, и он не помнит, чтобы как-то особо яростно желал кому-нибудь зла. Оно в нем если и вспыхивает, то выхода на людях точно не имеет – подобное Вону привык переживать в самом себе, искренне считая, что сиюминутные решения и импульсы ни к чему хорошему привести не могут. Юноша старается не показывать своих обид или факта того, что его задели, а любое чувство имеет свойство гнить, так что со временем проходит что угодно. Но Вону не умеет отпускать что-либо быстро: если скучает, то до бессонных ночей, если любит, то на долгие годы. Он абсолютно человек привычки: привязываясь к кому-либо, он возводит человека в ранг физической потребности; не может есть ничью кашу, кроме маминой, и мелодию на звонке телефона меняет раз в три года. Вону любит шарфы, связанные мамой для него еще в детстве, и им уже по пять лет, но он все равно их носит; он любит свои растянутые свитера, потому что рукава по размеру трудно натягивать по самые пальцы, как он любит, а еще потому что растягивает их выросший как лось Мингю. Вону слишком дорожит прошлым и воспоминаниями, он до безумия сентиментален, когда речь заходит о памяти и обо всем, что некогда имело место быть.
Вону всегда хорошо давались точные науки: он не находит скучным сидеть часами и решать что-либо, погружаясь в задание с головой. Несмотря на годы дружбы, он все еще боится порою навязываться Сунёну и Мингю, не умеет принимать комплименты и практически не способен лгать. Зато скрывать и недоговаривать – пожалуйста. У Вону очаровательная котячья улыбка и вечно болящая о чем-то голова, которая ищет скрытый смысл в том, куда его никто и не закладывал. Он расслабляется только там, где может быть собою – общество друзей, родной дом или посиделки с отцом, не более того. Его безумно легко сделать счастливым, но мало кто об этом знает.
По умолчанию Вону обычно приветлив и спокоен: он из тех людей, чей свет не слепит глаза, но незаметно греет в трудные минуты. Вону бесконечно ценит честность и уверен, что друзей никогда не предаст. Юноша не разбрасывается обещаниями и пустых слов на ветер не бросает. Его отличает умение хранить чужие секреты, потому что Вону попросту знает цену собственных тайн, и он более всего на свете боится стать разочарованием в жизни доверившихся ему людей. Он не видит себя в этой жизни революционером или чей-то иконой, он стремится хотя бы пройтись по чужим воспоминаниям ярким пятном солнечного света, что будет согревать из памяти на года вперед.
· БИОГРАФИЯ ·
Вопреки расхожему мнению, Вону в детстве ни разу не роняли. Он, вообще говоря, воспитывался в более чем нормальной, если не сказать и вовсе довольно благополучной семье, где и отец, и мать души не чаяли в единственном и долгожданном сыне с самого его рождения. Родители Вону начинали и строили свои отношения на общей для них работе, и, признаться, в этом не было ничего хорошего: оба они посвятили себя медицине, причем самой неоднозначной ее части. Он был практикующим молодым психиатром, она – проходящим практику в его больнице интерном, итого – счастливая поначалу семья и Вону в качестве продолжения рода. Он родился в Тэгу, был на редкость спокойным и тихим ребенком и редко в чем-то нуждался, будучи всегда окруженным заботой и любовью. Никаких битых окон, сломанных рук и записок учителей с просьбой к родителям явиться в школу, дабы поговорить о поведении мальчика. Вону с малолетства отличался жуткой скромностью и аккуратностью, так что в друзьях у него были только те, кто сами шли ему навстречу, добиваясь расположения, завоевывая доверие и находя общий язык. Собственно говоря, именно поэтому от передоза общения Вону никогда не страдал, даже дома порою ему приходилось по паре часов играть с самим собою, сидя в своей комнате, чтобы не мешать вечно работающим родителям, потому что бросить свое призвание не могли оба. С начальной школы стало ясно, что с учебой у Вону проблемы вряд ли будут: иногда он стеснялся что-либо спрашивать у учителей, если чего-то не понимал, но усидчивость и прилежность помогали ему во всем разбираться самому. И пускай первым в рейтинге успеваемости он никогда не был, потому что это место обычно занимают ушлые выскочки, но первую пятерку лучших из лучших Вону не покидал до самой старшей школы. К тому времени как раз его родители так осточертели друг другу, что после долгих судебных процессов все-таки развелись. Вону уже не был маленьким, и он хоть и безумно переживал, но виду старательно не подавал, а сознательную молодость решил доживать вместе с матерью, которая окончательно погрязла в работе, открыв свое собственное и, как выяснилось позже, прибыльное дело. Отца Вону по-прежнему любил и считал не просто хорошим человеком, а настоящим мужчиной, на которого стоит ровняться, поэтому продолжил поддерживать с ним связь и периодически наведываться в гости в его теперь уже холостяцкое жилище. Вону на самом деле не хватало отцовского влияния и поддержки все эти годы после его ухода из семьи, а потребность в его признании успехов сына до сих пор заставляет юношу хотя бы пытаться чего-то добиться в этой жизни. Но Вону это делает с переменным успехом.
В средней школе подростки, вечно разбивающиеся на группки, редко относятся к тихим и уж тем более небоеспособным одиночкам хорошо. Вону спасало лишь наличие парочки лучших друзей – немного, но зато им парень мог доверять на все сто. Они были знакомы с детства все вместе, благодаря своим родителям, но, в отличие от взрослых, не пытались найти какую-либо выгоду от этой дружбы. Все детство Вону провел в шумной компании Сунёна и Мингю, прикладывая то руку ко лбу от их безумных идей, то подорожник к их содранным коленкам. Эти двое никогда не могли усидеть на месте, а Вону же – бросить их на полпути. Таскание за друзьями познакомило юношу со всем тем, чего у него не было раньше, будь то тусовки или реальные проблемы. Вону их любил безмерно за все то, что они прошли вместе за годы дружбы, но каждого по-своему. С Сунёном они были знакомы с начальной школы, и одно лишь его присутствие по близости вызывало у Вону улыбку и приток оптимизма к голове. При всей своей безбашенности он отличался какой-то странной интуитивной чуткостью до всего того, что касалось Вону: умел мастерски подбирать нужные слова, был рядом именно тогда, когда нужно, и своей неловкой, но такой искренней заботой помогал Вону обрести веру в самого себя и светлое будущее. Деньги Сунёна юношу никогда не волновали –  до того, что его друг баснословно богат, Вону догнал не сразу. А с годами это потеряло всякий смысл, ведь в спонсорах Вону не нуждался, дела у матери и ее частной практики пошли в гору, а Сунёна он любил скорее вопреки, чем благодаря. Да и трудно завидовать человеку, которого ты видел беззубым в первом классе.
С Мингю все было по-другому, а их знакомству Вону был обязан своей матушке, всегда поддерживающей связь со своими друзьями. Здесь им даже детский сад пришлось разделить вдвоем, и только неумолимые цифры в свидетельстве о рождении были причиной того, почему Вону пошел в школу без Мингю, который мальца проигрывал ему в возрасте. Младший был ходячей катастрофой, а еще локально действующим источником тепла, в котором Вону привык купаться с малолетства. А потом ничего не ломалось в одночасье, нет, просто где-то в средней школе причины чувств стали яснее: если Сунён был для парня за родного брата, то Мингю – соулмэйтом с функцией полной противоположности.
В то время Вону общался исключительно с двумя лучшими друзьями, а, в целом, у него почему-то сложился, особенно у женской половины всей школы, образ холодного и загадочного разбивателя сердец, хотя это было безбожно далеко от истины. Вону просто редко возникал и обходил большие скопления народа стороной, оттого и казался нелюдимым и неприступным, а на милых дам ему, откровенно говоря, было плевать, поэтому их трогательные признания в любви он слушал с непробиваемым кирпичом на лице, тянул какое-то непонятное "эээ" в ответ на их "оппа саранхэ", а по ночам хомячил подаренные шоколадки, не отвлекаясь от видеоигр. Вону и по сей день ото всех нежелательных бесед спасается путем мимикрирования под стену и бегства в оффлайн.
Мать не возражала, когда сын, скопипастив идею своего друга, подсовывал ей брошюрки из Догсули, намекая на желание учиться подальше от дома. И не чтобы Вону желал именно этого, но с Сунёном хоть на край света, да и с поступлением туда не должно было возникнуть проблем. Мингю должен был подоспеть спустя год, а большего Вону и не было надо. И сатури теперь сотрясает стены Догсули все чаще.

· ХАРАКТЕР ·
Ухён крайне демократичен, когда речь идет об общении с подрастающим поколением: он не чувствует себя шибко взрослым на их фоне. Отбирая смартфоны у списывающих во время контрольной учеников, он может совершенно спокойно с них пролистать ленту инстаграма или обновить твиттер; он легко влезает в разговоры старшеклассников, касающиеся их интересов, и поддерживает любую подростковую инициативу, всячески советуя не закапывать свои таланты в землю. Ухён оставляет школьников после уроков не только за их косяки и проступки, но и без труда может устроить тет-а-тет, если какая-нибудь девочка всю пару грустно смотрела в окно, тяжело вздыхая – это ведь явный признак того, что у нее что-то не так. Наму, конечно, может быть излишне навязчивым и любопытным, но это лишь из лучших побуждений и только от искреннего желания узнавать своих подопечных получше и помогать им по мере возможностей. Ухён по себе знает, какую ни с чем не сравнимую пользу может порою принести шанс выговориться и как важно бывает иногда просто выслушать.
Класс для Ухёна – это уникальное сборище самых разных личностей, каждую из которых он со всем присущим ему энтузиазмом стремится понять. Ему нравятся люди яркие, творческие, со стрежнем внутри и с характером – те, кого читать будешь долго и с интересом. Ухён гораздо лучше относится к раздолбаям, каждый раз придумывающим все новые и новые отмазки, где каждая следующая бьет по креативности предыдущую, чем к зубрящим ботанам, следующим за инструкциями, как стадо баранов. Наму вообще очень понимающий: его можно уговорить, уломать, упросить, к нему можно подмазаться, ему можно польстить. Ухён никогда не пытается насильно впихнуть знания в тех, кто напрочь не интересуется его предметом – он добивается от них, чтобы знали минимум, и больше не доебывается. Зато перед горящими глазами тех, кого его пламенные речи смогли зацепить, Ухён готов распинаться часами, балаболить он вообще мастер. Заткнуть его трудно, но спасает тот факт, что речь у Наму довольно грамотная и всегда вдохновенная, да и умение чувствовать окружающих помогает ему находить нужные темы для разговора и точки соприкосновения с каждым встречным. Ухён порою лезет, куда его не просят, но иначе из людей иногда и не вытащишь правды.
Ухёну претит чопорность и надменное равнодушие: его занятия со стороны напоминают ток-шоу, где он ведущий, сталкивающий гостей студии лбами. Он часто разводит учеников на дебаты, поощряет высказывать свое мнение и всегда заставляет его отстаивать. Ожесточенно спорящие друг с другом голоса за закрытой дверью кабинета истории – это для Догсули и Хвансэ уже традиция. Свой предмет Ухён старается втирать молодежи максимально интересно: никто не любит сухие даты, длинные перечни чьих-то наград или поименный список несчастных жертв. Как преподаватель, он обычно сосредотачивает внимание на себе тем, что, отвлекаясь от скучных подробностей, рассказывает про то, что ученикам действительно может быть интересно – интриги, скандалы, примеры людской жестокости и глупости, красивые истории любви и ужасающие трагедии, чужие странности и просто забавные эпизоды, заставляющие класс хором ржать в голос. Цирк дю Солей у него на паре – дело вполне привычное.
Дистанция между Наму и коллегами гораздо больше, чем между ним и учениками. Ухён для них почти что свой в доску и искренне понимает все их переживания и мысли, потому что сам еще не утратил способности воспринимать все близко к сердцу и забивать себе голову нежеланными мыслями. Это с возрастом не проходит, здесь все дело в натуре – эмоциональной, буйной, резкой. Вокруг Ухёна всегда суета, пофигизм у него, вспыльчивого и нервного, отсутствует напрочь. Его настроение отражается на всем, с чем он имеет дело, и без зазрения совести он может срываться на друзьях, учениках, близких или вообще первых встречных. Ухён слишком легкомысленный и непостоянный для своего возраста и статуса, но это, по крайней мере, делает жизнь рядом с ним гораздо интереснее – не знаешь ведь, чего он выкинет в следующую минуту.
Но любому, даже своему самому спонтанному и внезапному поступку парень всегда найдет (якобы) логическое объяснение: Нам Ухён – мастер спорта по вешанию лапши на уши и заговариванию зубов сопернику. Он попросту умеет лгать и не стыдится демонстрировать свой навык направо и налево, добавляя ко всему прочему еще и беспощадное обаяние, ворох льстивых комплиментов, хорошие манеры и красивую улыбку. Застать Ухёна врасплох практически невозможно: как бы сильно он ни переживал в душе, голова обязательно выдаст какую-то херню, а хитрожопость как обычно поможет выйти сухим из воды. Она у него просто феноменальная: Ухёну, по хорошему говоря, нельзя доверять, уж больно эгоистичен и любит покрасоваться. Чужое внимание к собственной персоне – вот откуда он берет силы к существованию. Ему жизненно необходимо, чтобы его любили, ценили, хвалили, чтобы смотрели на него с восторгом, а слушали – с замиранием сердца. Своего он добивается настойчиво и упрямо, никогда не утаивает своей симпатии, да и в целом не знаком с таким чувством, как смущение. От стыда не страдает, а от скромности не помрет; Ухён себе цену знает, но периоды бодрствования и спячки своей гордости все еще не отследил – то забывает про нее, не стыдясь стелиться перед тем, кем надо, то упирается в выдуманные принципы и показывает свой (трудный) характер всем, кому ни попадя. Наму чуткий на самом деле и мягкий, веревки можно вить сколько угодно – главное подойти с нужной стороны сквозь тернистый путь нытья, капризов, нервов и посекундной смены настроений.
Большинство проблем в общении с ним упирается в тотальное неумение Ухёна забывать про чужие ошибки. Его слишком легко обидеть, это порою доходит до абсурда, и каждую чужую нелестную реплику в свой адрес он запоминает, а главное непременно вытащит и напомнит про нее, в самый неподходящий момент расплатившись по долгам и ткнув в обратную по самым болезненным местам. Чтение людских эмоций и мыслей Ухёну не составляет большого труда, поэтому ему обычно даже целиться не надо – интуитивно чует, куда бить.
· БИОГРАФИЯ ·
Сейчас Ухён считает институт брака пережитком времени, мертвым придатком здорового тела нездорового общества, который совсем скоро перестанет значит то, что он значит сейчас, а разводить детей – это значит обрести их на бессмысленную череду страдания длиною в целую жизнь. Ухён никогда не был благодарен родителям за то, что они даровали ему существование. Он вообще-то их об этом не просил. Но уж, так вышло.
Впрочем, мать с отцом он никогда не ненавидел, в детстве, наверное, даже любил. Они были добры и любезны все то время, что еще были вместе, хотя Ухён его никогда не помнил, как и отца в целом. Тот умер, когда сыну было около двух лет, поэтому Наму всю жизнь говорил, что его у него попросту не было и нет.
Зато мать сперва была образцовой – носилась с сыном, как с хрусталем, да еще и умудрялась работать на совесть. Учитель – это не профессия и даже не призвание; это крест, который человек саморучно водружает себе на спине и обязуется таскать до гробовой доски. Мать у Ухёна разрывалась как могла между чужими детьми и одним своим собственным, поэтому последний большую часть детства провел по гостеприимным домам соседок и ее подружек, а когда стал чуть постарше – то и вовсе наедине с самим собою. Возвращаясь, она обычно слезно просила сына не шуметь и не отвлекать ее от дел, так что Ухён практически воспитал себя сам. Где-то что-то услышал, где-то посмотрел, его мировоззрение и характер формировались по случайному стечению обстоятельств, поэтому, наверное, такая ядреная смесь и получилась на выходе. Но мать Наму любила всей душою, просто каждый это делает по-разному: кто-то сюсюкается как с малолетними, а кто-то вкалывает, чтобы обеспечить детей всем необходимым. Ухён был благодарен ей за то, что она выбрала второй путь.
В начальной школе было круто: он видел маму каждый день. В средней – перестал видеть вообще. Процесс социализации в обществе ровесников давался Ухёну поначалу с трудом, уж больно он не привык играться с себе подобными, но с годами стал из кожи вон лезть, чтобы познакомиться и подружиться с кем-то. Ребенком он был практически послушным, ленивым, конечно, и немного раздолбаем, но смекалистым и вертлявым – подловить его на чем-то было совершенно нельзя. Учеба давалась ему с легкостью, особенно те предметы, где нужно было больше болтать, чем решать. От желания угодить всем и каждому приятелей и товарищей у Наму всегда была уйма, не везло только с настоящими друзьями – их у него не было до самого университета.
Ухён смутно представлял, чем ему заниматься по жизни, когда старшая школа, которую он потратил на свидания с девушками и разномастные тусовки, внезапно подошла к концу. На вопрос, что ему нравится, Ухён мог ответить только "люди". Но на профессиональных долбоебов нынче не учат, поэтому мать вовремя дала леща и посоветовала то, что было знакомо ей ближе всего – педагогический. Втянулся Наму не сразу. Из профилирующих выбрал историю, как самую неоднозначную и балабольскую науку, а к школьникам сперва подходить боялся. Удовольствие от управления внемлющей толпой пришло уже потом, когда от теории Ухён перешел к практике. Внушать, убежать, рассказывать, наставлять на путь истинный и промывать мозги – парень думал, что нашел свое истинное предназначение. Дети как таковые Ухёну особо никогда не нравились, поэтому в приоритеты себе он всегда ставил старшую школу: с подростками было веселее и интереснее. К моменту прихода в Догсули своего энтузиазма Ухён ни капли не растерял, только лишь стал в разы увереннее в себе и куда менее скромным.
· СПОСОБНОСТИ/ТАЛАНТЫ ·
Недурно поет, хорошо готовит, сочиняет на ходу и без труда мог бы подменять ведущих на центральных телеканалах.

Как бы здорово и уже по-родному ни было в Сеуле, разучиться скучать по Осаке ему не по силам. Чужое умение отпускать прошлое, не оглядываться назад и смотреть только вперед для Юты сравни суперспособности — тому, чем он не владеет никогда. От сентиментальности в его возрасте пора бы уже избавляться, но это внутри, вместе с кровью в венах, и ведет к причине всех проблем — сердцу, способному на чувства. Юта не считает себя особо добросердечным, но, по мнению знакомой с ним общественности, именно таковым и является. Без вредности и всплесков взбалмошности порой не обойтись, но в самый ответственный момент он будет тем, кто поступит по совести, и как бы ни бесил временами своих друзей морализмом, сарказмом и исправлениями не к месту, Юта ставит их комфорт и душевное равновесие всего на одну, но все-таки ступеньку выше, чем собственные. Их, тех самых друзей, у него никогда не было слишком много, на звание короля вечеринки Накамото мог бы претендовать, как максимум, на собрании шахматного кружка. Ему чужды шумные сборища незнакомых людей и любого рода тусовки — там Юта безбожно теряет уверенность в себе и занимает исключительно оборонительную позицию. Ему куда больше нравятся сборы узкого круга его близких, и вот уже среди них он может позволить себе даже такую роскошь, как быть самим собою. Но это вовсе не значит, что Юта не умеет веселиться — в дурной голове порою чего только нет. Он из тех, кто мыслит нестандартно и с логикой тесной дружбы не водит, все его идеи отдают арт-хаусом, а решения личных проблем — еще большим их усугублением. Юта по-хорошему странный, иногда подвисающий от заданных вопросов, иногда сам спрашивающий какую-то чушь, но теперь все причуды парня автоматически списываются на языковой барьер и различия культур — Юта все-таки чистокровный японец, до двенадцати лет воспитываемый в семье, верной традициям, если не сказать совсем строгой. Переезд в Сеул был вынужденной мерой, причиной которой была работа отца семейства, и бросать мужчину никто не собирался — отношения родителей всегда были для Юты образцом для подражания. В Осаке не осталось никого: старшая сестра, к тому моменту как раз окончившая школу, переехала в Токио для того, чтобы учиться дальше, а Юта без особого энтузиазма, но с кучей нервотрепки оказался вместе с родителями в Сеуле, сперва таком недружелюбном и враждебно настроенном к ни в чем невиноватым японским мальчикам. Последний класс младшей пришелся на посольскую школу, затем обычная корейская средняя, где никаких проблем с языком юноша уже не испытывал, учился он при поддержке родителей усердно и, как следствие, хорошо. Учебе Накамото всегда уделял много времени, имея наполеоновские планы на собственное будущее, где не помешало бы хорошее образование, да и пример сестры, которой родители хвалились направо и налево, подстегивал. Он никогда не был особо зависим от общественного мнения, но подводить родных и близких не имел, по собственному мнению, права. Юта постоянно боится не оправдать возложенных на него ожиданий, поэтому всякий раз невольно прыгает выше головы, стремясь быть лучшим во всем, за что ни пришлось бы взяться. В этом ему помогает врожденная рациональность и ответственность; Юта не из тех, кто дожидается дэдлайна, скорее он сделает все нужное заранее, а потом уже будет бесполезно тратить освободившееся время. Он быстро увлекающийся всякой ерундой и на самом деле дико влюбчивый, но это секрет, который он планирует унести с собою в могилу, потому что выражения чувств ни разу не его конек, несмотря на то, как болезненно ярко он их порою испытывает. Юту крайне легко рассмешить, и он ни за что не будет скрывать своей улыбки; обидеть тоже довольно нетрудно, но это уже демонстрировать не так просто. У него огромное терпение и кредит на хорошее отношение к людям, истинную натуру которых он пока что не узнал. Мало кто видел Накамото злым или вспылившим, с виду, наверняка, кажется, что он и вовсе не умеет ненавидеть — он склонен переживать без видимых на то проявлений, но актер из него тоже хреновый. Недосказать, преувеличить, ловко сменить тему — это еще может быть, но врать, в лицо и прямо, Юта банально не умеет: где-то на раздаче талантов способность лгать он променял на умение правдоподобно мяукать — скилл пока что не пригодился в жизни, но все еще впереди. Юте, в целом, не свойственны маски, но вести себя среди незнакомых людей так же, как и среди своих, ему не позволят застенчивость и чувство такта: парня воспитали на редкость вежливым и скромным. Повышать голос и раз в полгода материться Юта способен только там, где его никто не осудит; для близких друзей он в принципе может быть той еще задницей — поучающей, вечно что-то предлагающей, шумной, говорливой и наглой, но все это с лихвой компенсируется необходимостью Накамото переживать и заботиться о ближнем своем. Он трепетно относится и к своему, и к чужому здоровью, всегда следит за настроениями окружающих людей, подмечая малейшие изменения в царящей вокруг атмосфере; он внимателен к деталям и обычно легко чувствует ложь, быстро запоминает чужие привычки и не считает слабостью поиски компромисса. Он старается максимально избегать ссор и прочих распрей, а на любое проявление насилия реакция у него простая — ступор и паника. По этому пункту он полная противоположность конфликтному Тэну, оберегать которого от постоянных стычек с кем-либо Юта уже считает своим долгом. Они и познакомились, когда Накамото, терзаемый любопытством, предлагал свою помощь в адаптации такому же, как и он, чужому для этого города парню, вот только Тэн уж больно самодостаточный, и любой другой бы сел излишне доброму Юте на шею, а этому даже того было не надо. Но, тем не менее, японец в его жизни сыграл немаловажную роль: в старшую школу Тэн вообще не желал идти, и то, что они оказались в Догсули — результат систематического капания Юты ему на мозги, но Накамото делал это не от скуки и звал тайца вместе с собою не ради компании. Юта привык видеть в людях, в большинстве своем, только хорошее, поэтому позволить не мог лучшему другу пуститься во все тяжкие, забивая на себя: частная академия с высоким проходным баллом — прекрасный старт для начала, но поступили они туда все равно без особых проблем. Юта в экстренных ситуациях все еще делает вид, что не понимает корейского, а при сильном напряжении или в спешке неизменно возвращается к родному языку, но на самом деле за годы общения с Тэном ему стали по силам даже азы тайского. Принцы в добрых сказках всегда такие: безумно наивные, временами капризные, но честные почти что до абсурда — Юте всего этого не занимать.

Ханён стыдливо откликается на «Сладость».

Ему давно не нравится, но привычки не так просто гонимы из сознания, особенно если врастают в тебя с малолетства. Ханён всю жизнь был ребенком самым любимейшим – тем, ради которого делалось все из возможного, хотя семья у него всегда была самой обычной. Его быстро приучили к тому, что счастье не в деньгах на банковском счету измеряется, а в усталых рассказах матери о том, что за смену случилось такого уж необычного в больнице, или в учительской похвале, ставящей всему бестолковому классу его, Ханёна, в пример; в мурчании подобранного с улицы котенка, уснувшего впервые в тепле, на руках, или в собственной мысли, бьющейся в голове птицей в клетке, о том, что все когда-нибудь будет хорошо; «все получится».

melanie martinez, next time it rains
halsey, eyes closed
hurts, rolling stone
Ханён родился на Чеджу – кругом бескрайнее ледяное море и солнечное далекое небо. Остров ему никогда не снится, но если закрыть глаза, то картинки перед темнотой сменяют друг друга со скоростью ветра – закаты, рассветы, волны и запахи – цветов и соли. У Ханёна дома вредный серый кот, музыка из отцовской коллекции популярных когда-то давно пластинок, подоконники, заставленные цветочными горшками, и ворох воспоминаний, от которых некуда деться.

Он рос прелестнейшим ребенком, и не было каких-то катастрофических «до» и «после»: реальность – это лужа возле крыльца, разрастающаяся день ото день, и если ты хочешь двигаться дальше, то придется в нее наступить, нырнуть с головой. Розовые очки и мечты о справедливости откладываются в сторону – осознаешь свое место в мире, сопоставляешь с чужими. Понимаешь с неохотой и смирением, что никто не особенный и уж тем более не ты – простой мальчик с Чеджу. Глаза мокрые, но в них все равно солнце. Всего придется добиваться самому.

Ханёну многое давалось запредельно легко: учеба, друзья, праздные мелочи. Он разбирался с уроками играючи, никогда не считая себя умным – просто так получалось, а потом к концу средней школы он оказался в пятерке лучших учеников класса. Сидеть над домашкой днями и ночами не приходилось, страдать от скуки тоже, Ханён всегда знал, чем себя занять. Собственной беспокойной головы более чем хватало для того, чтобы выдумывать себе проблемы.

не бойся не бойся не бойся не бойся спасите не бойся не бойся не бойся не бойся

У него в груди кипящее море больно жжется – его успокаивать только своими слезами, умолять перестать все портить. Ханён в бесконечной дисгармонии; с кем угодно найдет общий язык, но только не с самим собой. Там сердце огромное и оттого в сотни раз более чуткое, ткни нечаянно – кровь фонтаном, и раны сквозные остаются форточкой для гулящего ветра на всю жизнь. Ханёна добьет его сострадание, перемолов разумность и гордость в приправленный жалостью к самому себе фарш.

Годам к двенадцати он перестает печалиться об умерших в аквариуме рыбках и игнорирует телевизионные новости, привыкает слушать музыку на максимум громкости и позволяет себе петь на лестничной клетке после того, как убеждается, что никто этажом выше не хлопает дверью. Ханён еще позже – уже привыкший к Сеулу парень, но одноклассники все еще любят шутить над акцентом с острова, и он смеется им в ответ, поддерживая осточертевшую всем шутку для того, чтобы ни одна живая душа не догадалась, что да, это задевает. Ханён в социуме выживает, потому что старается не показывать слабостей, прячет свою ранимость как самую важную драгоценностью – в темноту и холод, чтобы не увидел никто, но она рвется на свет изголодавшимся по теплу зверьком, и потом глаза влажные при виде солнца.

плакса плакса плакса плакса плакса солнце плакса плакса плакса плакса плакса

Ханён не роняет слез, когда у него умирает отец – к этому все шло и нет никаких виноватых. Осознание приходит потом: бессонными ночами, тоскливыми текстами песен, дрожащими руками, фатальным желанием вернуть все, как было. Страхом, что уходит все, что ты любишь, и фактом, что боли впереди будет еще много. На Ханёна со смертью отца не свалилось никакой ответственности, но он взял ее сам вместе с верой, что за ним теперь всегда кто-то любящий следит. Никаких суеверий – просто закон сохранения энергии о том, что если где-то прибавилось, то с другой стороны непременно ушло.

Ему говорят, что он хороший друг – в нем верность, честность, забота о близких. Ханён не может пройти мимо, он всегда все близко к сердцу. Слушает, делится, переживает, находится рядом – теплый апрельский ветер и крепко заваренный зеленый чай. Иногда с запахом гари, порою с разлитым в чашку ликером, но все еще согревающее нежный. «Сладостью» мама Ханёна всю жизнь звала с детства по одной лишь ей известной причине.

Однажды Ханён попадает в больницу и выходит оттуда с пугающим фактом о том, что есть вещи похуже вечных душевных терзаний – например, тупая режущая боль во внутренних органах и пролитая не фигурально, а по-настоящему кровь. С тех пор он пытается заботиться еще и о себе, но получается хуже. Невнимательный, рассеянный, с мокрыми волосами под проливной дождь, чтобы потом ныться маме, как пятилетний, потому что от жара в легких хочется с ближайшего пирса в воду нырнуть на самое дно.

сладко сладко сладко сладко сладко громко сладко сладко сладко сладко сладко

Он любит людей не такими, какие они есть, влюбляется слишком часто, тратит себя на бессмысленные сомнения. Ханён не делает первые шаги и не хлопает дверьми на прощание – он строит лабиринты с кучей входов/выходов, чтобы запутаться в самом себе окончательно. Чтобы когда-нибудь начать стыдиться своих слез. Он ненавидит лгать, ему хочется быть честным – пускай открытым чересчур, но чувствующим каждый луч отраженного света, даже если тот выжигает дотла.

У Ханёна багаж из планов и тревог, и спокойствия ему не найти, вечно спотыкаться об грабли, цепляться за кого-то, искать крепкое плечо. Плыть по течению не получается – оно смывает все краски, нагоняет волны. Ханён мечтает и все еще пахнет ненавязчивой мягкой сладостью; «скажи мне, что все будет хорошо».

Хорошо поет, не боится сцены,  читает с выражением, делает красивенькие фотографии в инсту и немного, но вкусно готовит.

Он сам виноват, поэтому даже не возникает. Марку завтра рано вставать на работу, а Донхёк, наоборот, вернулся слишком поздно, поэтому выбора совсем не оставалось – только брать поводок да вести треклятую собаку на прогулку в час ночи. Донхёк помнит ее совсем маленьким щенком, отчаянно лающим на весь их тихий двор, потому что потерялся, хозяева бросили или что там вообще было, они с марком до сих пор не знают. Просто задолбались уже слушать лай под окнами, грустный, тоскливый, и сердце у обоих за красивого щенка болело. К себе на ночь забрали, чтобы потом весь район объявлениями заклеить – так ведь никто и не позвонил. Хозяин будто пропал куда-то, они его так и не нашли – пес остался в квартире навечно. Теперь уже большой вырос, наглый, счастливый. У него ныне два хозяина – те тоже как кошка с собакой живут. Донхёк вздыхает, смотря за тем, как собакен наяривает круги по двору – вернутся ведь, стопудово Марка разбудят. Небо над головой чернильное, все в звездах, рассыпанных чей-то легкой рукой. Донхёк голову задирает, любуясь мертвенной темнотой – ловит себя на мысли, что ни одного созвездия не знает. Где-то вдалеке гудит неугомонное шоссе, а пес возвращается, тычется мокрым носом в коленки. Домой пора.

У них теперь действительно есть дом. Донхёк всегда думал, что неважно где и как, главное – чтобы с марком, но вместе с этим иметь еще и родное, пропитанное воспоминаниями место – это счастье какое-то запредельное. То, о чем он никогда не задумался бы в шестнадцать – когда встретил Минхёна, когда влюбился в него, как придурок, сердце отдавая даром. Донхёк и тогда любил очень сильно, но, наивный, не мог, правда, поверить, что все это будет так, что первая любовь станет последней, что мир, как старые перегревшиеся провода, замкнется на одном человеке, словно они ничего не выбирают в этой жизни. Будто кто-то решил заранее: «тебе, Ли Донхёк, любить его всю жизнь». И эта опция не отменяема.

Будь где и с кем хочешь, все дороги неизменно приведут к нему.

Марк зовет откуда-то, вырывая Донхёка из сомнительной полудремы; он спотыкается об свалившееся на пол покрывало с дивана и недовольно плетется в спальню. Минхён там как обычно в положении полнейшего кретина – самое страшное в том, что любишь даже за это. Донхёк привык, выдали и похуже, поэтому без дурацких шуток и подъебов (на сегодня уже хватит) помогает Марку выпутаться из одежды. Тот в рубашках – ну просто принц из сказки, Донхёк даже не хочет думать о том, как на его парня смотрят все телки в офисе. Если увидел бы своими глазами, то, наверное, сгорел бы от ревности нахуй. Но Марк тут, и рядом больше никого. Донхёк с мелкими пуговицами на манжетах справляется за пару секунд, рубашка летит с минхёновых плеч (когда такими широкими стали?), а потом все как обычно – желание трогать и поцелуи ленивые.

И кровать рядом, и в объятиях чужих до тумана перед глазами тепло. Донхёк все думал, когда же ему надоест, а Марк – прямая в бесконечность. Дальше – только хуже. Привыкли друг к другу так, что знают все, что теперь почти одно целое, и дыхания нет у обоих. Донхёк на колени Марку садится, руки закидывая ему на шею, и нежности через край, реки выходят из берегов. В тишине абсолютной только вздохи да поцелуи, шелест старых простыней. Почти укладываясь на Марка, Донхёк от губ его еле отрывается и к мешающимся очкам тянется, подцепляет дужку на переносице кончиком языка, а потом зубами перед носом щелкает. Он вообще бережливый и аккуратный, но не когда речь о Минхёне таком идет, поэтому очки (важные вещь, между прочим) летят на кровать без разбору куда. Донхёк целует снова, забываясь невольно, что и к чему, мысли вникуда и о нем.

Странный звук быстро приводит в чувства – проблема только в том, что им обоим ясно без сомнений, что это за звук. У Марка лицо растерянное и взгляд непередаваемый, нацелен будто сквозь текстуры. У него зрение портилось постепенно: еще в школе щурился, глядя на доску, но за последние годы растерял совсем. Донхёк привык без труда к его очкам, он чуть ли не сам умолял Марка к окулисту уже сходить наконец. Во-первых, ради здоровья; во-вторых, очки тебе идут безумно, и нет, никаких корыстных целей.

У Донхёка в глазах стандартные единицы, поэтому найти в простынях потерю ему не составляет труда. Он вздыхает тяжело, говоря «прости» – почему бы и не раздавить вещь первой необходимости, действительно. Марк без них ни черта не видит, Марк без них – слепой потерявшийся котенок. И они вдвоем не настолько крутые, чтобы иметь дома по двадцать запасок. У них три голодных рта в квартире, которую уже давно оплачивают сами, и друг на друга деньги тратить куда приятнее, чем на всякий случай. Ах да, и линзы Минхён тоже не носит принципиально.

– Я позвоню в оптику, закажу такие же, как и были, – Донхёк не теряется, сразу понимая, что нужно делать, чтобы поддерживать в Марке жизнедеятельность. Они все еще сидят на кровати, и тот хватает младшего за свитер, боясь заблудиться в новой, размытой реальности. Когда ты уже много лет таскаешь очки, снимая их только на ночь, а потом оказываешься в мире без них – это, наверное, удар по мозгам и сознанию, отвыкшему от размазанных пятен вместо картин реальных. Донхёку-то откуда знать в принципе, он просто за Марка волнуется. Минхён тычется губами в его щеку детским искренним поцелуем – Донхёк нехотя понимает, что опора теперь только он. Что такой Марк где-то на уровне пятилетнего ребенка, на кухню под присмотром, на улицу – только за руку. Муторно, но Донхёк улыбается, ему очень нравится быть нужным.

Его звонок как раз приходится на полчаса до закрытия, и проблем никаких, кроме одной. Донхёк уводит Марка на кухню, ставит попутно чайник, докладывая: «Все нормально, только делать будут дня три-четыре. На работу ты теперь явно не пойдешь». Туда тоже надо отзвониться, доложить, мол, временно не работоспособен. У Минхёна теперь внеплановый мини-отпуск, он его почти заслужил.

Донхёк две кружки с чаем ставит на стол, за Марком наблюдать и страшно, и любопытно. Ножи вот только надо попрятать в ящики и хлам в спальне разобрать, а то споткнется по дороге сорок раз. Донхёк спрашивает его, что им делать, например, завтра, оставаться ли ему дома или все в порядке, справишься? Сомнительно, если честно, особенно учитывая, что Марк сидит и чай из донхёковой кружки пьет.

Знаете ♥