мужская фигура на мгновение замирает, затем взваливает мешок на плечо и легко, играюче скидывает в багажник. надя глубоко-глубоко затягивается, в гробовой тишине огонек сигареты стрекочет. приятный звук, как мурлыканье кошки, если бы у нади не готов был начать дергаться глаз.

она — неподвижная фигура в окне, длинная черная тень, которую можно принять за все, что угодно. наверняка, ночью она сливается с прочими силуэтами в черных проемах. ей не спится, она много курит, дыхательные практики расслабляют или что-то типа того. улица перед домом всегда была тиха и спокойна в поздние часы, у большинства соседей, должно быть, будильники на шесть тридцать. утром ее будут раздражать детские голоса и гавканья собак, но не сейчас. сейчас времени нет, есть только тишина, плотная и тяжелая, как могильная плита, но в этом тоже было свое успокоение. не стоило о ней тревожиться.

дом напротив оживает одним днем. сперва он долго был пуст, надя забыла лица тех, кто жил там раньше, но с недавних пор он начал обретать голос, цвет и характер. фургон то приезжал, то уезжал. не то чтобы наде не было все равно, она замечает не сам факт нового соседа, а сразу — его необъяснимые странности. третью ночь подряд черный мешок размером с алабая или восьмиклассницу он вынимает из сарая, затем грузит в свою машину и, не включая фар, исчезает в сторону прочь от города. быть может, он сворачивает в странном месте — надя не высовывала раньше нос дальше собственного окна. она ничего о нем не знает, кроме того, что в доме, кроме него, никто не живет. одинокий мужчина почти как приговор или диагноз.

спонтанные решения — это то, в чем она хороша. она уверена, что делает, что-то глупое, когда торопливо натягивает штаны и небрежно закалывает волосы, потому что полчаса назад была уверена, что еще немного бесцельных брожений по дому и усталость срубит ее спать. но надя думает об алабае. или о восьмикласснице. в этом городе много неприятных типов и ленивая провинциальная полиция. новости о пропавших появляются сильно позднее, чем их пихают в черный пакет.

он не успевает сесть в тачку, поднимает на надю слегка удивленный взгляд. она осознанно старается запомнить его лицо получше, пускай в полумраке плохо освещенной улицы это выходит лишь смазанными набросками, неряшливыми чертами. светлые глаза и трехдневная щетина. мешковатая одежда не давала понять, что под нею — груда мышц или пивной живот. она протягивает ему длинную узкую ладонь, говорит: «привет, я надя». оборачивается назад, тыкает в дом напротив, показывая, где живет. это, конечно, не ее дом, она живет рядом, в соседнем, на всякий случай надо было соврать ему и про имя, но поздно, небольшая оплошность. дежурная улыбка крепится намертво к губам. она не боится мужчин, не считает себя слабой и она здесь для того, чтобы выводить их на чистую воду. этот выглядит безобидно на первый взгляд, но так всегда оно и бывает: невинно хлопающие глаза и спрятанный в кармане нож. надя сама такая — охотничий грел ей задний карман, пока она, растрепанная и ненакрашенная, скорее выглядела заставленной врасплох, чем заметившей все нестыковки. когда надя не подчеркивала свои острые углы, эта острота могла обманчиво казаться хрупкостью.

ее рука была пожата крепко; значит, он понятия не имеет, как обращаться с девушками. у нее нет легенды, она придумывает на ходу:

— знаю, это странно, но, —

(но не так странно как все, что делаешь здесь ты, подумала она)

— можешь подбросить меня до работы?

она торопливо закидывает его растерянное лицо бессмысленными фактами про сломанную тачку, срочный вызов, прочую чушь, от которой бы отмахнулся любой нормальный человек без трупа в багажнике, даже несмотря на всю соседскую взаимопомощь. но теперь она свидетель, и ей можно быть нелогичной и странной.

3732