джоске прячет пачку сигарет так же тщательно, как свои секреты. если мама ее найдет, будет скандал, и никаким подарком от джотаро-сана не отмажешься. если мама узнает, о чем он думает, то скандал будет не меньше, и он остается со своими секретами наедине. заботливо посаженное семечко рано или поздно даст свои плоды.

он никому себя не выдает. жизнь плавно возвращается в привычное русло, затягивая в знакомые будни: немного серые, а оттого и скучные, но предсказуемые, а потому и спокойные. вероятность умереть по дороге в школу сводится к нулю, желание прогулять уроки - выкручивается на максимум. зная, на что они все теперь способны, страдать на геометрии становится все невыносимее. джоске вспоминает о том, что не должен расстраивать и позорить мать, теперь во вторую очередь. в первую очередь, он осаживает свои порывы сбежать с уроков, чтобы поваляться на крыше и послушать невероятные истории своего лучшего друга, пока им обоим солнце напекает башку, тем, что джотаро-сан не будет уважать дурака, который даже не окончил старшую школу. джотаро-сан слишком умный, он долбанный профессор, с джоске - быть может, сообразительным, но с крайне ограниченными знаниями о жизни - ему и так не о чем разговаривать, а если хигашиката еще и будет путаться в школьной программе, доставая калькулятор каждый раз, когда надо посчитать сдачу с билетов в кино, джотаро будет смеяться. нет, не смеяться, а смотреть на него как на придурка, который не стоит ни минуты его личного времени. лучше бы в самом деле смеялся, осуждающий, разочарованный взгляд был бы в тысячу раз больнее. джоске представляет его, этот холодный, презрительный взгляд, и мурашки ползут по спине. ему нужно слушать учителя, но он думает о том, как уже провалил все испытания. а что, в целом, должно случиться, чтобы джотаро-сан пошел с ним в кино? одного приглашения вряд ли будет достаточно. коичи бьет его по плечу: джоске прослушал, что его снова позвали к доске.

мама говорит, что он повзрослел. не в укор или в похвалу, а просто как факт. она не говорит о том, что он растет в своего деда, но джоске читает это в том, как сменяется порою теплота в ее случайно брошенном на сыне взгляде на легкую светлую грусть. это нормально, джоске уже научен и не переживает, его сердце живое и лечит само себя. иногда, ближе к вечеру, запираясь у окуясу в разваленном доме, они втроем с коичи вспоминают шигечи, но никогда - о том, как когда-то всех можно было спасти. джоске ругает себя за подобные мысли, в них ничего, кроме горя и слабости. сила - в том, чтобы смириться и двигаться дальше. джотаро-сан тоже ведь смог, даже если порою казалось иначе. его съедает тоска, и он не хотел бы, чтобы ее уродливые зубы вонзались в джоске, значит тот не позволит ей этого сделать.

он знает, за что цепляться, чтобы не дать грустным мыслям пустить корни в мягкую почву. джоске редко остается один, за пределами дома с ним всегда плетутся друзья. окуясу окончательно сходит с ума от недостатка девчачьего внимания, а коичи - сраный предатель - позволяет сумасшедшей дуре вить из себя веревки. иногда эти две истории пересекаются, и эти двое начинают болтать без умолку, пока джоске силится закатить свои глаза куда-нибудь за череп. ему не нравятся эти разговоры, они смущают и раздражают одновременно, впрочем, как и сами девчонки. он оправдывает себя тем, что так, вообще-то, было всегда, и это его равнодушие является нормой, а не совсем наоборот. они смотрят на него - хорошего мальчика, который стал еще больще известен - и все чаще начинают разговоры первыми. у джоске тысячи отмазок, дежурных и спонтанных, чтобы от них избавиться, но первым делом, если честно, обычно хочется разозлиться, как делал однажды джотаро-сан. он совсем не церемонился с девчонками, а, значит, не был ими очарован - джоске нравится думать о том, сколько у них много общего. джотаро-сану не везло с девчонками, жена его бросила - еще одно доказательство, что от женщин все беды. наверное, джотаро хотелось бы предостеречь джоске от повторениях ошибок, и джоске предостерегает себя сам. он затыкает уши до тех пор, пока коичи с окуясу не упираются в ларек с мороженым и не начинают над сморщенным хигашикатой долго смеяться.

джоске не устает от этой спирали - от того, что каждая мысль и самая шальная идея, как вода в сливе раковины, стекают к одному и тому же. для диалогов с джотаро ему не нужны ответы, ведь и живой джотаро-сан отвечал бы ему совсем редко. его немой взор представляется ему, когда хочется что-то запечатлеть - словно в руках у джотаро была бы камера и он снимал бы каждый нелепый шаг их двоих. джоске быстро привыкает и считает, что так верно: его племянник - особенный для него человек. у них точно есть связь, но, возможно, у нее еще пока что нет названия, и любой бы на его месте вцепился в чужой образ точно так же, идентичный и контрастный в идеальной пропорции. джоске хочет им быть, но версией без изъянов - с той лишь разницей, что изъянов у джотаро нет.

когда коичи рассказывает ему о том, как согласился на свидание с юкако, джоске быстро подменяет понятия. не свидание, а просто встреча - любое бессмысленное занятие вдвоем, вот чего бы он хотел прямо сейчас. не с друзьями, нет, они прекрасные, но недостаточно особенные. в ответ на внутренний диалог приходит сдержанный, но явный смешок - и джоске заливается краской. его выдуманный джотаро-сан смущает его, он читает все его мысли, даже те, где просто встречи на пляже морио превращаются в нечто наподобие свиданий. эта усмешка, короткая, тихая, и вместо объектива на розовые щеки нелепого джоске смотрит внимательный взгляд. он не против, он просто любуется. джоске прячет лицо в сгибе локтя.

он не может себе приказать и запретить. он кормит свою идею фикс глупыми мыслями, одна хуже другой. может, завалиться к тете холи с каким-нибудь пирогом, как в прошлый раз, и вытрясти у нее нужный номер? за счета за звонки на другой континент мать его точно убьет. джоске кусает губы, и нить за нитью обрываются. он не может даже сказать это вслух: раньше окуясу стебал его за излишнюю болтавню о дальнем родственнике, но ее больше нет, джоске держит в себе и не потому, что стесняется, а потому, что никому не нужно в это лезть. в их выдуманные диалоги и неловкие перегладки с джотаро, который живет у джоске в воображении. это их личное, это только между ними. там джотаро-сан куда откровеннее, однажды даже зовет его “хорошим мальчиком”.

джоске нравится то, что он видит в зеркале, и надеется, что джотаро-сану тоже понравится. он помнит в мельчайших деталях изуродованную шрамами кожу, но она видится джоске красивой. книга с пустыми страница никому не интересна, а джотаро исписан сотней разных историй. джоске хотел бы слушать их дни напролет. он трогает свои плечи, стоя в ванной, когда обещал матери спать уже пару часов назад, и не знает, понравилась ли бы джотаро-сану его гладкая, мягкая кожа. он бы скучал по тому, каким был когда-то, завидовал бы, желая вновь таким стать, или злился бы, расчертил бы джоске до себе подобных? джоске трогает себя за грудные мышцы и больше не может смотреть себе в глаза, опускает их вниз. ехидный смешок из воспаленного воображения сливается вместе с тяжелым выдохом самого хигашикаты. все так сложно, что уже почти страшно. безмолвная тень преследует джоске даже во сне.

он слышит, как мама порою созванивается с холи. раз в месяц, но болтают они обычно около часа. джоске часто слышит свое имя, но никогда - джотаро. надежда черт пойми на что, на отголосок, фон или дальнее эхо чужого голоса заставляет сердце биться чаще. он бы многое за него отдал: за простое “привет”, “мы еще встретимся” или смешное ругательство. в этот раз мать кладет трубку и бодро заявляет растерянному сыну, что у тети холи есть для него небольшая просьба. джоске кусает себе язык до крови, чтобы не разораться от стыдного счастья прямо в коридоре.

время теряется и не ощущается - с того дня, как они расстались прошла то ли минута, то ли вечность. он что-то делал, жил свои будни, ходил в школу, был сыном и другом, но в голове была прожита целая жизнь, сделавшая его взрослее. легкость во всем теле странно переплеталась с волнением, разливающемся внутри живота, ласкающем внутренности, как волны берега и причалы. они начались еще заранее, в ночь, в которую джоске не смог уснуть. цветные картинки перед глазами были такие яркие и реалистичные, в них был запах (пахло сигаретами - не чистым табаком, а тем горьким шлейфом, что оседает на воротниках) и звук (неясный шелест и короткие усмешки). джоске боялся, что джотаро сильно изменится: тогда пришлось бы препарировать его образ заново.

на причале было людно, и джоске это напрягало. он представлял их встречу тысячу раз и никогда ее не портили чужие люди. в них он всегда был безупречен, поэтому утром переделывал волосы дважды. мама не должна была спалить его волнения, поэтому пришлось врать - джоске врал ради джотаро-сана. он пришел заранее и извел себя томительным ожиданием, сжимая кулаки в карманах, жалея, что оставил дома в тайнике потрепанную пачку незакончившихся сигарет. куча людей была серой, никто не был им, и даже не здесь, а во всем целом мире. волны бьются о пристань все громче, напористее, и тревога у джоске синхронно бьется ему поддых все сильней. ему не выстоять.

время отмирает в тот момент, когда джотаро-сан находит ищущий его взгляд. все становится шумно и ярко, страшно и радостно одновременно, и никаким глупым мыслям не остается внутри головы никакого места, ее заполняет громким выстрелом, залпом салюта, нарыв - большой и гниющий - лопается в одну секунду. джоске подлетает к нему быстро, едва не срываясь на бег; прохожие не обращают на мальчишку никакого внимания. вокзалы, аэропорты, причалы - места, где истории обрываются и начинаются вновь. вдруг становится даже жарко, и дыхание у джоске горячее, прерывистее. он не обращает внимания на сигарету у джотаро в руке, когда обнимает его так крепко, как никого и в жизни не обнимал. фантомный взгляд, пристальный и испытывающий, пропадает под тяжестью живого, действительного. бесконечные диалоги с собой не стоят ничего перед возможностью хоть раз вдохнуть шлейф табака с воротника его пальто. там, рядом, еще немного - и его кожа. все как во сне.

он крепко стискивает джотаро, тычется носом ему в плечо, жмурит безумные, сияющие глаза. на месте одного воспаленного пузыря появляется сотня новых. джоске сам немного и лопнет - каким бы большим ни было его сердце, у всего есть пределы. границы, как и любые ограничения, бесят хигашикату сильнее всего.

- я ужасно, - говорит он, не разрывая объятий, - ужасно соскучился.

подземелье дышало через его легкие. наверное, магам это давалось иначе; сисл и даже марсиль повелевали взмахом руки, потому что магией были полны их кровь, естество, узкие коридоры, бездонные расщелины, фонтаны до самого потолка. когда лайос блуждал по уровням, он не знал, насколько сложной песней была каждая мощеная улица. насколько трудным было ее воспевать. сисл и даже марсиль были магами — их хрупкие кости и злые слова на древних языках строили подземелье иначе.

в лайосе магии почти не было. она ютилась глубоко-глубоко в животе, еще толком не смея открыть глаза. марсиль пыталась до нее достучаться, но теперь горевать о ней не было никакого смысла. лайос сглотнул: магии в нем больше не было. стенки желудка сжимал нестерпимый голод. если в животе у него что-либо и было, то он давным-давно это переварил. сразу после демона, его толстой шкуры, его влажного алого мяса.

у людей было только их тело. подземелье плохо походило на его продолжение, но оно им было. улицы внутри города словно сетка хитросплетений вен и артерий, пещеры и горы были его тяжелыми неповоротливыми костями. хозяин подземелья уставал, уровни подчинялись лайосу с трудом. привыкшие к управлению искусной магией, теперь им приходилось терпеть почти грубую силу. церемониться не приходилось. голод сводил с ума существ посерьезнее. лайос никогда не забывал, что он был человеком, потому что никогда, по правде, не желал им быть.

первый подарок подземелья был самым желанным. когда-то давно его, может быть, было бы и достаточно. без какого-либо чувства меры: у уродливого монстра было три головы. оно ступало, заставляя каменные здания дрожать и осыпаться, как пряничные домики. оно плохо помнило, зачем шло — человек желал что-то видеть. запах живой плоти был таким редким и четким, что звучал в затхлом воздухе подземелья словно тревога. монстры шли к нему со всех концов пещеры, как полчища безмозглых мотыльков на свет огня, но человек запрещал им утолять свой голод, потому что его собственный был сильнее. три головы смотрели в одну точку, шесть глаз моргнули в унисон.

лайос не мог представить, кому еще он бы позволил спуститься так глубоко. от запаха дорогого друга сводило пустой желудок. его голос всегда был беспристрастен и строг, не дрогнул он и сейчас. человеку был дорог его старый друг, поэтому три головы не сдвинулись с места. уродливое создание, собрав все свое дружелюбие в кулак, даже не облизнулось. лайос видел следы утомительной сложной дороги на лице у шуро всеми своими глазами. когда-то он нехотя рассказывал неуклюжей северянке, что доставать меч из ножен без должной решимости — стыд для воина, смываемый только солью и кровью. лайос подслушивал. шуро не любил болтать о себе, как бы тоуден (не тот тоуден) не просил.

блеск меча и немигающих глаз был единственным источником света.

монстр развернулся, будто был разочарован. будто ждал чего-то большего, чем измученный человек с востока. пыль и грохот камней заполнили собой все тесное пространство, а темнота, осязаемая, плотная, сожрала в себя лайоса одним жадным глотком. на одно долгое мгновение с шуро осталась лишь тишина и тревога. он не был так отчаян, как желал, чтобы о нем думали. теперь лайос слышал биение его перепуганного сердца даже сквозь толщу земли.

— это не то, чего ты хочешь, — теперь ярче всего сияла его улыбка. резкая смена габаритов ощущалась странно, лайос к ней пока еще не привык. он все еще чувствовал себя громадиной, царапающей мордой потолок, несмотря на то, что теперь глаза шуро были на уровне его собственных. беспокойство и страх против предвкушения веселья.

стряхивая пыль, он провел ладонью по волосам, коротким, светлым, совершенно простым. шуро видел их тысячу раз, этот лайос должен был быть ему сильно привычнее. олух, которым тот его запомнил; человек, которым он больше не был.

— пойдем, я покажу, почему ты не справишься, — темнота снова съела его силуэт и оставила пасть раскрытой.

лайос теперь был совершенно другой — это угадывалось не во внешности, но во взгляде, в поведении, в манерах, в улыбке. это совершенно удивительно: как при абсолютном сходстве изменилось все. тоширо на секунду запаниковал, но постарался быстро успокоиться и взять себя в руки: ничего страшного, все нормально, у него в таком виде лайоса шанс его победить только возрос; фарлин и все остальные — живые, здоровые, на поверхности и никогда больше сюда не вернутся, каким бы ни был исход сегодняшней их битвы.

потому шуро и пошел следом.

тени сгущались вокруг него, словно живые, обволакивали, пока он шел, кажется, по бесконечным коридорам, что вели в самое сердце тьмы. стены здесь как будто бы дышали; влажный камень то расширялся, то сжимался, едва уловимо, как движение грудной клетки. тоширо пристально смотрел на затылок впереди, с каждым оглушающим в тишине шагом вбивая в свою голову простейшую мысль: это не лайос тоуден. это не лайос тоуден. но глаза предательски обманывали все тело, и мысль, созданная для собственного спасения, чтобы в последнюю минуту рука не дрогнула, шла со скрипом, и все естество его сопротивлялось собственному же внушению.

ему, против всей возможной логики, против собственной цели, ради которой он спустился вниз, хотелось добраться до искры понимания и сочувствия. если лайос еще был внутри, может, ему удалось бы пробить эту стену?

тоширо кусал щеку. в нишах вдоль стен стояли потухшие факелы с почерневшими от древности железными держателями. когда они с лайосом проходили мимо, те вспыхивали затем снова гасли. местами камень был покрыт толстым слоем паутины, но пауков не было видно — только шелковистые нити, колышимые незримым дыханием. шуро в этой обстановке предпочел не думать о том, для кого и кем они плелись.

широкие каменные плиты испещрены глубокими бороздами — следами бесчисленных повозок или чего-то гораздо более тяжелого. в углах — осыпавшиеся груды костей, давно лишенных плоти. черепа смотрели пустыми глазницами, но ни один не поворачивался вслед путниками. призраков тоже не было видно. поражающая тишина. их шагам вторили только капли воды, падающие с потолка и образующие маленькие лужицы, в которых вспышками отражался свет.

коридор внезапно обрывался перед гигантским разломом, через который переброшен арочный мост черного камня. под мостом — бездонная пропасть, у которой не видно дна, и даже эхо их шагов испуганно терялось в непроглядной мгле. впереди, за мостом, возвышался замок — черный, молчаливый.

стены его словно вырезаны из черного базальта, отполированного до зеркальной глади, в которой мертвый свет факелов искажался и дробился на тысячи тусклых отражений. тоширо показалось, будто они здесь не одни, и тысячи, миллионы глаз будут следить за поражением шуро. шпили вздымались, словно кинжалы — их острия терялись в темноте, давящей, как будто она поглощала не только и без тог скудный свет, но и весь воздух.

— как-то пустовато, — заметил шуро, размыкая пересохшие губы. он давно не пил, припасы кончились. — не потому ли это, что все монстры вышли на поверхность и убивают ни в чем не повинных мирных жителей?

его голос отразился от зеркальных стен и вернулся ему обратно, как удар, хлесткая пощечина за своеволие. тоширо остановился, отказываясь идти дальше; его мог сковать ужас при виде этого монструозного сооружения, после всего пройденного в одиночку пути, или обуять усталость, но он просто ждал объяснений, какие бы оправдания это существо ему не преподнесло.

площадка перед замком зазвенела тишиной. воздух, кажется, стал еще неподвижнее и тяжелее, словно шуро оказался под стеклянным колпаком, как диковинная бабочка, пойманная ради чужой прихоти и мучительно доживающая свой и без того недолгий век. камень под ногами впитывал каждый его шорох.

— и почему у меня не получится? — слова его вопреки ожиданиям снова не разнесло эхом. тоширо положил руку на сая — пальцы скользнули по лакированному дереву, прятавшему его катаны, — готовый напасть в любой момент. он молил своих богов только об одном: чтобы не дать сомнению остановить правосудие. — чего же я хочу на самом деле?